Суть остров?
Шрифт:
Бобби Бетол — тот одиночка классический: бездетный холостяк, без семьи, без друзей… Но он-то терпеть не может оставаться один, лучше будет на работе круглые сутки торчать, чем дома, один и без людей… Собутыльники, любовницы, партнеры по покеру — лишь бы не одному! А я-то — как раз по-другому: во мне проснулся вкус быть наедине с собой, со своими мыслями… И на фиг, спрашивается, они мне нужны, мысли эти? Если их не воплощать в события и поступки? А я как Бобби Жук почти: занимаюсь чем угодно, только не собой. Перед Шонной-то я бравировал,
Над вопросами собственного бытия и небытия невозможно не задумываться, и я после тщательного размышления понял для себя: я очень боюсь смерти.
Но — не сочтите за браваду — не потому что я трус, а потому что… Как бы это объяснить… Все мы смертны, тут уж, в этом осознании, можно поднапрячься и быть смиренным, но — смертный смертному рознь! Этот… который в Париже башню построил: инженер Эйфель, и Моцарт — тоже были смертные, но не зря ведь жили. Понимаю, что звучит довольно пошло, а все-таки для меня сей аргумент — отнюдь не пустой звук!
Со всех сторон я смерти боюсь: просто как человеческая биоединица, как отец моего маленького семейства, обеспечивающий жизнь и безопасность тех, кто мне дороже меня самого, как представитель человечества, способный что-то такое сделать для всего мира, оставить свой след в истории…
И получается, что по всем трем основным параметрам — рано мне покидать юдоль земную, не готов я к этому, просто не готов.
Впрочем, я не собираюсь, в ближайшие сто лет.
Глава седьмая
В которой главный герой постепенно учится понимать, что мудрость — это выживший из ума цинизм.Наш Жан повадился таскать из школы одни пятерки. И по арифметике у него пять, и по природоведению пять, и даже по чистописанию!
— А по пению-то у него за что пятерка???
— Потому что пел хорошо. Наш сын старается на всех уроках, не только на арифметике, у него отличный слух, и учительница его хвалит.
— Наш сын! Не-ет, я таким не был.
— Да уж, знаем, каким ты был. Насмотрелись.
— Плохим разве? Шонна, птичка, разве я был плохим?
— Ну… Что бы ты хотел услышать: горькую правду, или сладкую ложь?
— Сладкую ложь.
— Тогда ладно: редко, иногда, но видны были в тебе проблески чего-то приличного и хорошего.
— Ах, вот как? Проблески? За кого же ты замуж вышла, интересно знать?
— Да, Ричик. А теперь пойди и объясни Жану, что тебя не устраивают его школьные успехи и хорошее поведение. Угу, так и скажи: хватит пятерок, сын, неси в дом единицы и «пары»! Будь как все отбросы общества.
— А где он, кстати?
— На внеклассных. Учится танцам и этикету.
— С ума сойти! Времена пошли… В нашей муниципальной школе, простой и бесплатной, ничего подобного не бывало, и жили при этом. И хорошая школа была. Этикету и танцам!
— А у него есть. Но папа недоволен, папе нужно,
— Но я же так не говорил.
— Тогда незачем лицемерно вздыхать и качать головой. Твой сын — один из лучших во всех начальных классах. Дай Бог, чтобы и Элли взяла с него пример, когда в школу пойдет.
— Мне очень забавно слушать, когда ты начинаешь говорить с расстановкой, отделяя одно слово от другого. Точь в точь, как моя классная руководительница, в приступе большого и плохо скрываемого гнева. Элли? А Почему бы ей не быть примерной? Во-первых, она девочка, ей положено быть опрятной и благонравной, а во-вторых, она читать и считать научилась еще раньше Жана.
— Ну, я бы так не сказала, что раньше… Они одинаково начали по-настоящему понимать счет и буквы, и Жан и Элли, почти в четыре года.
— Без разницы: гены отца свое берут, оба великолепны. Вот бы нам еще пару-тройку детишек?
— Ричик, не шути так.
— Я не шучу.
— Тогда успокойся. Ты сколько раз рожал? Ни разу? Вот и молчи в тряпочку, а с меня хватит кесарева сечения.
— Что ты, дорогая, я же понимаю…
— Вот и молодец. Лучше скажи, как тебе моя статья? Только честно?
— Круче не бывает. Да еще и денег заплатили! Я дважды перечитывал, хотя ровно ничего не понимаю в женских клубных обычаях.
— Ты вот смеешься, а мне эти сто двадцать пять талеров гонорара дороже любых бриллиантовых диадем, потому что я сама, понимаешь, чуть ли ни первый раз в жизни сама их заработала!
— Еще бы не понимать! Я горжусь тобою, дружок, и с этого дня обещаю начать копить на бриллиантовую диадему для одной прелестной телки!
— Как сейчас дам за телку!
— Дай, конечно. Дай же…
— Нет, ты неисправим. Отпусти… Ну, пожалуйста… Любого другого я бы уже сто раз назвала идиотом, а тебя зову обедать. Мой руки и пойдем.
— Я уже мыл.
— Когда ты мыл?
— Как пришел, так сразу и помыл.
— Но ты же после этого пылесос разбирал? Марш, марш. Я и сама что-то не ко времени проголодалась, только боюсь, передержала я котлеты, баранина очень уж капризное мясо…
— Бараньи котлеты? Ура-а!
— С обжаренной картошкой по-французски. Салатик из помидоров, салатик из огурцов. И еще просто салат, веточками, хрум-хрум. Грушки, сливы… Чай с птифюром.
— Так что же ты сразу не сказала? Бегу мыть!..
— Надеюсь, твой обеденный перерыв позволит нам попить чаю не у дверей, не в два глотка, а как положено, не спеша. Ты же так редко дома обедаешь.
— Если не позвонят с работы и не выдернут — конечно попьем, что же я — враг себе? Вот, теперь ты снова заговорила как нормальный человек.
— Что значит — снова?
— Гм… «Ричик! Пойди — и — объясни — Жану, — что он — должен — быть — двоечником!'
— Неужели я говорю таким мерзким голосом?