Суть острова
Шрифт:
Я – тоже не промах, но… Какой-то я нерешительный. Да, болтаюсь, плыву по течению, которое, между прочим, всегда вниз, а не вверх. Шонне вру, детей почти не вижу, работой не живу, не горю, в рисовальческом деле застрял на одном месте, разместил его в системе предпочтений – «по остаточному принципу»…
Раньше-то я думал, что одиночество – это выдумки поэтессок и поэток, не вышедших из прыщавого возраста, а теперь – как-то так, что-то, где-то, в чем-то – начинаю осознавать реальность подобного ощущения. Вроде
Бобби Бетол – тот одиночка классический: бездетный холостяк, без семьи, без друзей… Но он-то терпеть не может оставаться один, лучше будет на работе круглые сутки торчать, чем дома, один и без людей… Собутыльники, любовницы, партнеры по покеру – лишь бы не одному! А я-то – как раз по-другому: во мне проснулся вкус быть наедине с собой, со своими мыслями… И на фиг, спрашивается, они мне нужны, мысли эти? Если их не воплощать в события и поступки? А я как Бобби Жук почти: занимаюсь чем угодно, только не собой. Перед Шонной-то я бравировал, но сам ведь понимаю: попади мне в лоб пуля этого мелкого «гражданского» калибра – и нет меня! Странно: меня – и нет…
Над вопросами собственного бытия и небытия невозможно не задумываться, и я после тщательного размышления понял для себя: я очень боюсь смерти.
Но – не сочтите за браваду – не потому что я трус, а потому что… Как бы это объяснить… Все мы смертны, тут уж, в этом осознании, можно поднапрячься и быть смиренным, но – смертный смертному рознь! Этот… который в Париже башню построил: инженер Эйфель, и Моцарт – тоже были смертные, но не зря ведь жили. Понимаю, что звучит довольно пошло, а все-таки для меня сей аргумент – отнюдь не пустой звук!
Со всех сторон я смерти боюсь: просто как человеческая биоединица, как отец моего маленького семейства, обеспечивающий жизнь и безопасность тех, кто мне дороже меня самого, как представитель человечества, способный что-то такое сделать для всего мира, оставить свой след в истории…
И получается, что по всем трем основным параметрам – рано мне покидать юдоль земную, не готов я к этому, просто не готов.
Впрочем, я не собираюсь, в ближайшие сто лет.
Глава седьмая,
в которой главный герой постепенно учится понимать, что мудрость – это выживший из ума цинизм
Наш Жан повадился таскать из школы одни пятерки. И по арифметике у него пять, и по природоведению пять, и даже по чистописанию!
– А по пению-то у него за что пятерка???
– Потому что пел хорошо. Наш сын старается на всех уроках, не только на арифметике, у него отличный слух, и учительница его хвалит.
– Наш сын! Не-ет, я таким не был.
– Да уж, знаем, каким ты был.
– Плохим разве? Шонна, птичка, разве я был плохим?
– Ну… Что бы ты хотел услышать: горькую правду, или сладкую ложь?
– Сладкую ложь.
– Тогда ладно: редко, иногда, но видны были в тебе проблески чего-то приличного и хорошего.
– Ах, вот как? Проблески? За кого же ты замуж вышла, интересно знать?
– Да, Ричик. А теперь пойди и объясни Жану, что тебя не устраивают его школьные успехи и хорошее поведение. Угу, так и скажи: хватит пятерок, сын, неси в дом единицы и «пары»! Будь как все отбросы общества.
– А где он, кстати?
– На внеклассных. Учится танцам и этикету.
– С ума сойти! Времена пошли… В нашей муниципальной школе, простой и бесплатной, ничего подобного не бывало, и жили при этом. И хорошая школа была. Этикету и танцам!
– А у него есть. Но папа недоволен, папе нужно, чтобы дети не танцам учились, а курению и дракам в туалете. Учись у папы, сынок.
– Но я же так не говорил.
– Тогда незачем лицемерно вздыхать и качать головой. Твой сын – один из лучших во всех начальных классах. Дай Бог, чтобы и Элли взяла с него пример, когда в школу пойдет.
– Мне очень забавно слушать, когда ты начинаешь говорить с расстановкой, отделяя одно слово от другого. Точь в точь, как моя классная руководительница, в приступе большого и плохо скрываемого гнева. Элли? А Почему бы ей не быть примерной? Во-первых, она девочка, ей положено быть опрятной и благонравной, а во-вторых, она читать и считать научилась еще раньше Жана.
– Ну, я бы так не сказала, что раньше… Они одинаково начали по-настоящему понимать счет и буквы, и Жан и Элли, почти в четыре года.
– Без разницы: гены отца свое берут, оба великолепны. Вот бы нам еще пару-тройку детишек?
– Ричик, не шути так.
– Я не шучу.
– Тогда успокойся. Ты сколько раз рожал? Ни разу? Вот и молчи в тряпочку, а с меня хватит кесарева сечения.
– Что ты, дорогая, я же понимаю…
– Вот и молодец. Лучше скажи, как тебе моя статья? Только честно?
– Круче не бывает. Да еще и денег заплатили! Я дважды перечитывал, хотя ровно ничего не понимаю в женских клубных обычаях.
– Ты вот смеешься, а мне эти сто двадцать пять талеров гонорара дороже любых бриллиантовых диадем, потому что я сама, понимаешь, чуть ли ни первый раз в жизни сама их заработала!
– Еще бы не понимать! Я горжусь тобою, дружок, и с этого дня обещаю начать копить на бриллиантовую диадему для одной прелестной телки!
– Как сейчас дам за телку!
– Дай, конечно. Дай же…
– Нет, ты неисправим. Отпусти… Ну, пожалуйста… Любого другого я бы уже сто раз назвала идиотом, а тебя зову обедать. Мой руки и пойдем.