Сувенирчик
Шрифт:
– Полюбуйся, мамурочка, на подарок Клеточкина… Писатель Чернышевский… Гляжу я на него и думаю… Сколь коловратна судьба человеческая… Жил человек в унижении, даже в Сибирь, сослан был как разбойник, а теперь вот, видишь, какой славою возвеличен… В магазине на окнах его портреты вывешены…
Матушке не хотелось огорчать Сувенирчика, но все же она не вытерпела и беспокойно заметила:
– Клеточкину-шаромыжнику наплевать!.. Живет он припеваючи, как хочет, волосы поповские отпустил, никакого начальства знать не знает, в посты скоромное жрет… А ведь
– Пустяки, мамурочка, – стараясь казаться спокойным отвечал Сувенирчик.
Матушка только ради любви к нему сделала уступку: без страха она не могла смотреть на портрет. В жизни она всегда и всего боялась: будучи еще девочкой, боялась школьного учителя, уличных мальчишек, строптивого отца – заштатного псаломщика; когда вышла замуж, боялась мужа – мелкого писца в конторе нотариуса, боялась знакомых, чтобы не осудили за что-нибудь, незнакомых – как бы случайно не обидели и не толкнули на улице, особенно же питала страх к полиции и ворам. Портрет не давал ей покоя. Казалось, он смотрел со стены преследующими строгими глазами и пророчил какие-то беды. Матушка, сгорбившись, ходила по комнатам и шептала:
– Господи, сохрани, помилуй и спаси!..
А по ночам она вставала и прислушивалась. Все ей чудилось, что вот-вот брякнет щеколдой в сенях и раздастся стук в дверь: нагрянула тайная полиция…
III
Дни «свободы» прошли так же неожиданно, как и пришли. Наступили крутые времена. Сувенирчик узнал о происшедшей перемене от заведующего школой, который сообщил ему, что уволены за участие в союзе две учительницы.
Домой Сувенирчик возвратился встревоженный и хмурый. А вечером он и матушка устроили продолжительный семейный совет. Припоминали все, что было сделано предосудительного. И грехов оказалось немало: посещение учительских собраний, вечера с пением у Клеточкина, портрет Чернышевского.
Матушка ахала и качала головой.
– Вот упреждала тебя, Веня, что толку не будет из ваших собраний… Так это и есть… Недаром говорят – старые люди прозорливые…
Сувенир виновато смотрел в пол и ничего не возражал.
– Вот теперь портрет тот самый… Куды его девать?.. В печке нешто спалить?..
– Неловко будет, мамурочка, – робко протестовал Сувенирчик. – Перед товарищами неловко… Все говорят, что не надолго эта самая, как ее называют, реакция… Опять свободные времена настанут…
– Перед кем это неловко-то? – настаивала матушка… Уж не перед Клеточкиным ли? Наплюнь ты, Веня, на них на всех… Послушай меня… Все по-старому будет… Выдумали там какую-то, как бишь ее, по-вашему, по-ученому, и не выговоришь, вроде дифтерита…
– Реакцию, мамурочка…
– Ревакцию… Глупость все это одна и ничего больше…
Спорили тихо и осторожно, точно боялись, что и стены подслушают разговор. Матушка, сознавая свою правоту, говорила авторитетно и строго… В конце концов согласились отдать портрет на сохранение знакомой Марье Васильевне Спандиковой,
IV
Марья Васильевна Спандикова вспомнила о хранящемся у нее портрете только через полгода, когда перебралась на новую квартиру. Она сняла комнатку у жены околоточного надзирателя Спирина. Помещение было маленькое, с окном в палисадник, где росли подстриженные молоденькие акации, а в клумбах безвкусно пестрели анютины глазки, петушиные гребешки и львиные зевы. На подоконнике стояли напыщенные олеандры с красными бутонами.
Хотелось устроить уютней комнатку, украсить чем-нибудь особенным. Марья Васильевна вынула из корзины портрет, раздумалась над ним, но поборола соблазнительное желание и решила для безопасности портрет снова спрятать.
Приходила изредка хозяйка, Анфиса Марковна, дородная женщина, в пензенской пуховой шали, с твердым ефрейторским голосом, который гудел по всему дому, когда она отчитывала на кухне кухарку.
Увидав на столе портрет, Анфиса Марковна тотчас же вывела соответствующее заключение… «Ишь ты, тихоня, – подумала она. – Наверное, „предмет сердца“!..»
Любопытство мучило Анфису. Она спросила:
– Можно посмотреть?
– Пожалуйста! – смущенно ответила Марья Васильевна, сообразив, что сделала оплошность, оставив портрет на столе.
Анфиса долго и внимательно рассматривала портрет… Потом, с лукавым выражением человека, который все видит и знает, спросила:
– Сознайтесь по совести, милая Марья Васильевна… Не женишок ваш будет?
Марья Васильевна смутилась еще больше.
– Так… знакомый один…
Теперь для Анфисы не оставалось никаких сомнений в том, что она не ошиблась в догадках… И захотелось сказать жиличке что-нибудь приятное и льстивое.
– По видимости, не здешний… Я всех здешних молодых людей знаю…
Марье Васильевне оставалось только продолжать вынужденную роль и согласиться.
– Да, не здешний…
– Сурьезный молодой человек, – продолжала Анфиса. – Губы плотно сжаты, значит пустяков болтать не любит… И суровость этакая в глазах… видно, что человек с характером… Такой спуску жене не даст… Ну, да оно, может быть, к лучшему… Вон мой благоверный, размазня-размазней, никакого толку… Чуть недоглядела – так все доходы пропьет… А доходы по его службе немалые: где от купцов, где от рестораторов. Не пьет этот-то?..
– Нет, не пьет… не пьет.
– Та-ак… Оно и по лицу видно… Что же, давно вы с ним знакомы?
– С детства… то есть, вернее, лет пять-шесть, – путалась Марья Васильевна.
– Ну-ну… Дай вам бог счастья… Приятный молодой человек…
Когда «Божья коровка» возвратила портрет по принадлежности – «как бы чего не вышло». Сувенирчик и матушка были убиты ее сообщением. Мысль, что теперь о портрете знает околоточный Спирин, наводила на обоих ужас… Матушка покачивала головой и причитала: