Свадьба
Шрифт:
Тут уже мне ничего не оставалось, как – проходя мимо ставшей боком невесты – с полуулыбкой то ли просто сказать, то ли спросить:
– Нежданный гость?… Невеста визгливо засмеялась.
– Я с ним гуляла! – как будто даже с гордостью сказала она, закрывая дверь.
Я решительно не смог найти ни ответа, ни даже подобающего выражения на лице – и молча пошел в гостиную. Навстречу мне попался зубастый свидетель (вышел из комнаты, где танцевали) – он явно шел за невестой… На пороге гостиной я чуть не столкнулся с Тузовым. Его и в обычное время вялое, неустойчивое лицо, казалось, еще больше ослабло; влажно поблескивали под приподнятой верхней губой немного выдающиеся передние зубы, глаза были полуприкрыты тонкими – почти пленчатыми – голубоватыми веками, на бледный
– Все хорошо, да? А, Костя?… Не скучно, нет?…
– Все отлично, Леха, – бодро сказал я – в то же время испытывая непонятное тягостное, сродни угрызениям совести чувство: как будто я кого-то нуждающегося в моей помощи – из-за своего эгоизма, лености, равнодушия – бросил на произвол судьбы, оставил в чуждой толпе одного… – Все отлично, отлично… славная свадьба! – горячо сказал я, испытывая в эту минуту искреннюю – и виноватую – симпатию к Тузову.
– Вот хорошо! Я боялся, что вам будет скучно… А вы жены моей, – как будто с удовольствием сказал Тузов, – случайно не видели?
– Она за нами идет.
Мы разминулись с Тузовым – и ступили в гостиную… Над столом висела сизая дымная пелена – казавшаяся еще более плотною оттого, что за окном стоял уже синий вечер. Несколько поредевшие краснолицые галдели на левом конце стола; в центре шушукала столь же устойчивая группа старушек; одна, маленькая и высохшая, как гербарный цветок, уголком платка вытирала слезы. Пети с соседкой не было… ну да, они же стояли в подъезде. Анатолий дремал; жена его сидела с выражением ожесточенной покорности (конечно, не мужу – судьбе) и мстительного ожидания – когда он очнется и лишится своей временной душевной неуязвимости. Пышка с подругой, попрежнему в одиночестве, громко хрустели печеньем и пили чай – время от времени надменно поглядывая на краснолицых. Замначальника цеха – набрякший, как губка, поплывший лицом – что-то говорил с озабоченным видом жене (та, приподнявши бровь, значительно слушала), плавно и широко (по-ленински выставив большие пальцы торчком) поводя – убеждая, разъясняя, укоряя – руками. Капитолина Сергеевна молча пила из блюдечка чай – повадкой и статью разительно похожая на кустодиевскую купчиху. Мать невесты… как раз в это время она поднялась – и вместе с нею сидевший рядом отец. Я вдруг заметил, что он ниже ее. Они подошли к двери и остановились – за нашей спиной. Сквозь мерный, но уже приглушенный усталостью гул я услышал:
– …поздравил, посидел – и чтоб через пять минут ноги твоей в этом доме не было.
– Ну, ты чего злишься-то…
– Буду я еще злиться. Все, я сказала! Мало ты моей крови попил? Скажи еще спасибо, что…
Дверь открылась, и они ушли в коридор. Я увидел на столе початую бутылку «Фетяски» и налил Зое и Лике. Славик плеснул нам водки – осьмушку стакана, не более. Стол – уже трудно сказать, по какому разу – жестоко был разорен: половина тарелок были уже пусты, изукрашены подсыхающими разводами от сгребенных подчистую салатов; в консервную банку со шпротами кто-то сронил маринованный помидор – мясистая алая трещина в его лопнувшем круглом боку заплывала янтарным жиром; пластмассовый поднос с золотистой жареной курицей был наполовину завален жестоко, в прокус, изгрызенными, разлохмаченными в суставах костями; о тарелку с одиноким кружком колбасы тушили окурки: одну, гофром измятую беломорину, воткнули (мне показалось, что я слышу шипение) прямо в перламутровый сальный глазок…
– Каков стол, таков и стул, – сказал Славик.
Мы положили себе по куску холодца (которого, судя по его неизменному – обновляемому – присутствию на столе, сварено было несколько ведер), девочки – по куриному крылышку (ног уже не было – кроме одной,
– Нет, но невеста-то – а?! – прорвалась возбужденным шепотом Лика. – Я с ним гуляла! Вот дура-то!…
Славик зажмурился и тихо засмеялся.
– Здорово!…
Невесты, Тузова, свидетелей и вообще никого из подлесковской молодежи в гостиной не было видно. В соседней комнате отрывисто постанывал магнитофон. Я посмотрел на Зою.
– Может быть, хочешь потанцевать?
Я знал, что Зоя любит танцевать – особенно быстрые танцы. У нее была изумительная фигура, и танцевала она прекрасно. На нее приятно было смотреть, – но оттого, что на нее все смотрели, я ревновал – к чужим мыслям и чувствам. Сам я танцевать с ней под быструю музыку не любил: мне казалось, что в эти минуты она как будто отдаляется от меня…
– Нет, – сказала Зоя, – здесь не хочу. И вообще пора собираться.
На дворе уже было совсем темно. Оранжевыми и желтыми крапинами светились окна дома напротив. Капитолина Сергеевна пила блюдце за блюдцем, благостно поглядывая по сторонам. Шуршали старушки. Носатый и бугристоголовый, склонясь голова к голове, о чем-то с чувством говорили друг другу. Перед ними стояла ополовиненная бутылка.
– Просто встретились два одиночества, – сказал Славик.
Мать невесты вернулась, села рядом с остроносою женщиной с рыжим хвостом. Один черный глаз ее смотрел на соседку, другой на меня. Краснолицые гомонили, не слыша друг друга, – каждый свое; один, разгорячась, стучал кулаком по столу и размахивал почему-то водительскими правами. Пышка с подругой – видимо, больше не в силах есть – наружно начинали скучать. Замначальника цеха слушал жену – потому что занялся курицей. За стеной энергично выстукивал магнитофон; слышны были смех, топот и крики.
– Еще сухого налить? – спросил Славик. – Пока жуки-колорады не налетели…
– Немного, – сказала Зоя.
– Ой, я больше не могу, – сказала Лика. Славик разлил сухое и водку.
– Ваше здоровье, – сказал я. Краски залитой электрическим светом комнаты казались пронзительно яркими и вместе как будто смазанными – верный признак нешуточного опьянения. В то же время лица носатого, краснолицых, замначальника цеха, даже булькающего губами прикорнувшего Анатолия обрели, казалось, нормальный вид… краснолицые, может быть, и были несколько преувеличенно возбуждены – но, вообще говоря, не так уж и краснолицы. Я посмотрел на Славика: и его еще час назад непривычно подвижное лицо (Славика обыкновенно забирало раньше меня) как будто отвердело и успокоилось… «Та-ак, – весело подумал я. – Пора придержать коней…»
Выпили. Я уже через силу съел несколько ломтиков сала с широкими красно-фиолетовыми проростями.
– Пора кончать, – сказала Лика.
– Это был такой начальник Киевского военного округа генерал Драгомиров, – сказал я. – Однажды он пропустил именины Александра Третьего и вспомнил об этом только через два дня. Подумав, он отбил телеграмму: «Третий день пьем здоровье вашего императорского величества. Драгомиров». На что Александр… сам, кстати, очень любивший выпить, ответил: «Пора бы и кончить. Александр».
Славик залился, хлопая себя по коленям. Лика с притворной строгостью посмотрела на Славика и заодно на меня.
– Вот-вот. Пора бы и кончить…
– …Лика. – Славик заслезился от смеха.
– Давайте собираться, ребята, – с резанувшей мне сердце настойчивостью сказала Зоя. Вновь проснулась – тоскливой болью в душе – казалось, глубоко оттесненная в подсознание память о том, что Лика и Славик сейчас поедут на дачу (Лика что-то придумала для своей болезненно переживавшей ее даже позднее – не то что ночное – отсутствие матери), а Зоя – домой… потому что Зоя никогда не оставалась со мною на ночь – неизменно ссылаясь тоже на мать; я чувствовал во всем этом какую-то фальшь (я немного знал ее мать), здесь скрывалось чтото еще, – но мысль об этом, зажмурив сознание, я безжалостно – жалея себя – отгонял от себя: она меня убивала… – Уже четверть десятого, – сказала Зоя.