Свет дня
Шрифт:
Вопросительно вскинула светловолосую голову.
«Долгая история».
(Не такая уж долгая: быстренько попрощалась – и в школу.)
«Не рассказывайте, если не хотите».
Оглядела мой кабинет – примерно так же, как Элен мой дом. Еле уловимое неодобрение.
Мотивы у них бывают всякие: подозрение, уточнение, отчаяние... Иной раз это самая настоящая война. Свирепая, жестокая. И всегда элемент компенсации. Я давно это понял.
Еле уловимый вздох.
Я уже ей все сообщил: с кем, где. Она и без меня догадывалась. Из серьезных – из тех, у кого ни слезинки. Работала на фабрике картонной тары помощницей
Теперь она сидела у меня в кабинете – нога на ногу, глаза чистые, черный острый носок туфли время от времени выстреливает вверх.
А я как-никак детектив. Не дурак. Сигналы распознавать умею. Можно было бы повесить табличку: «Джон Уэбб, частные расследования и помощь нуждающимся в компенсации».
А я-то сам разве в ней не нуждался? Долгая история. Долгая, медленная компенсация.
Оказалось – она далеко не сломлена. Попросила меня сделать еще один шаг. Маленькая добавочная работа. Чтобы я, когда муж будет у любовницы, отвез ее туда. Отвез и подождал у дома в машине, а она подойдет и постучит. Вот и все, ничего сложного. Минутное дело.
«Сможете или нет? Я заплачу».
Острие туфли дернулось вверх, будто нацеливаясь на что-то. Устремила взгляд уже не на меня, а вдоль прямой линии – колено, щиколотка, носок.
Мы поехали. Новый дом в новом микрорайоне. Девять вечера. Они благодарят тебя и берут в союзники.
Я остановился около дома. Холодный январский вечер. Она мрачно, глухо молчала, но прежде чем выйти, потянулась к моей руке, которая лежала на руле, и коснулась пальцами моего запястья. Сказала: «Пожелайте мне удачи» – так, словно особого ответа не требовалось. Потом отвела пальцы, наклонилась дальше, взяла мое лицо обеими руками и чмокнула меня в щеку. «Пожелайте мне удачи». Я пожелал.
Вышла, расправила юбку. Вид был такой, словно могла сказать: «Прикроешь меня». Что она собиралась сделать? Вытащить пистолет? (Откуда?) Нож, склянку с кислотой? Пока я сижу и барабаню пальцами по рулевому колесу.
Пошла по дорожке. Это вдохновляющее, величественное зрелище: бедра шагающей женщины, которой нечего терять и которая настроена серьезно.
Я ждал. Дверь дома открылась – полоса света. Ее впустили. Я готов был услышать вопли, ругань, звон бьющегося стекла. Вспоминал полицейские инструкции. Прежде всего позвони. Оказалось не такое уж минутное дело. Прошло минут десять. Потом она вышла.
Я не знаю и никогда не узнаю, что она там сказала или сделала, но она вышла с видом не менее величественным, хотя и по-другому. Высоко держала голову, дышала полной грудью. Кажется, даже отряхнула ладонь о ладонь. Ее краткий триумф, наигранное торжество, пустопорожняя месть. Я подумал о Рейчел: где она сейчас?
Но месть еще не совершилась до конца.
Она села в машину. Ничего не сказала. Секунду-другую сидела неподвижная и жесткая как статуя – а потом вдруг водопад слёз, вдруг вся перешла в жидкое состояние. Я положил руку ей на плечо. Скинула. У меня возникло ощущение, что я не должен здесь находиться. Потом немного успокоилась, полезла в сумочку за платком и велела мне: «Поехали! Поехали! Увезите меня отсюда». Я поехал. Она мне: «Да быстрее
Я рванул куда глаза глядят. Понесся как «скорая помощь», как полицейский с опытом работы на угонах.
Через некоторое время приказала: «Стоп! Стойте!» Темный безлюдный переулок, слабо освещенный травянистый бордюр. «Здесь, Джордж, здесь остановите!» Я подумал – ей плохо, сейчас распахнет дверь и ее вырвет. Остановил машину.
Тут она наклонилась и сунула руку мне между ног.
Утром, в ее спальне: опять слезы. Промокла насквозь. «Прости меня. Ради бога прости». Как будто затащила меня силой. Прижала руку к лицу. «В каком я виде, господи, – повеситься хочется. Тебе лучше уйти».
Но было воскресное январское утро, пасмурное, мрачное и холодное, и немного погодя она встала и вышла из комнаты примерно на полчаса. В двери помедлила, оглянулась. «Яичницу будешь?»
Вернулась с подносом. Чай, тосты, мармелад. Приняла душ, сотворила что-то с лицом, с волосами, мазнулась духами. И на ней был светло-розовый пушистый халат, под которым жались одна к другой груди.
Пустая постель, Джордж.
Дока по части компенсации.
По правде говоря, она не была первой. К кому другому им прильнуть, у кого другого искать утешения? И, видит Бог, надо иметь к ним жалость. Иной раз в тот самый момент, когда кажется, что она сейчас рухнет, полностью развалится, она странным образом оживает, распушает перья, загорается новым огнем. Друг в беде. Мистер Мгновенная Месть.
Вот уж не думал – не гадал. Казалось – работа для одиночки, для неудачника. Убогая, тусклая, тупиковая работа. Супружеские дрязги.
И уж точно не думал, что во мне сидит другой человек – бабник, женский специалист. Что буду спать с клиентками. У каждой – та же самая жалоба: что ее больше не любят. Одна из услуг. Ваш агент, ваше доверенное лицо, ваш сердечный отогреватель.
Хотя, разумеется, не с каждой. Одна-две всего-навсего... Ну хорошо, три. Иным и дотронуться до меня противно.
Я сказал Элен. Может быть, она и раньше догадалась – поняла по моему лицу. Это было после того, как она сказала мне про Клэр. Моя очередь. Что странно, она поразилась сильней, чем я, – или оказалась хорошей притворщицей. Впрочем, потом расхохоталась. Кто бы мог подумать? Ее папаша, ее строгий папка-полицейский.
Но разве это не старое, проверенное средство? На которое она к тому же сама намекала, которое, можно сказать, рекомендовала, сидя у меня при свечах с бокалом вина, пробуя мою стряпню. Смываешь одно другим. Память об одной – плотью разных.
(Может быть, и с ее стороны это была месть – матери?)
«Ну вот, Элен, – теперь и ты знаешь».
Что мне сказать? Что я позволял себя использовать, позволял за себя цепляться? Но ведь и сам был не прочь. Особо не противился. Все включено, никакой добавочной платы. Когда в первый раз переспал с клиенткой, подумал: ну и что теперь с деньгами – не брать? Но кто она будет после этого? Так что взял чек. И кто я после этого?
Необходимая стадия? Лечение? Пустопорожняя месть? Уже другой пес, который ловит другие запахи.