Свет истины. Хроника вторая
Шрифт:
— Брат мой Брайан… — начал было преподобный.
— А вот что было дальше? — продолжил как ни в чем не бывало маг. — Вот что сказал праведный муж в своей летописи: «Однако такая беда вслед за совершенным жертвоприношением случилась и такое несчастье настигло приморских рыбаков, что они с того времени, как был заколот бык или бычок, в течение то ли шести, то ли семи месяцев не могли поймать ни одной рыбы. Вследствие этого над жителями, основным промыслом которых было рыболовство, нависла другая угроза — голод». И как вы думаете, повелел ли герцог отслужить молебен, или отдать черного колдуна инквизиторам, или сами инквизиторы
И ок Камт покинул аудиторию.
Почему преподобному Серчеру вспомнился этот эпизод его уже такой далекой юности, времена, кажущиеся такими давними?
Уж не потому ли, что тогда он впервые столкнулся с вопросом, что есть магия, и, не забывая теологических штудий, стал слушать лекции блестящего ученого ок Камта (начальство факультета не препятствовало, думая, что он решил сделаться инквизитором)?
Да нет, скорее оттого, что именно этим воспоминаниям предавался он восемь месяцев назад, в час, когда на пороге его кабинета появился бледный, как смерть, один из трех хранителей тайн ордена Длани Элла и вымолвил два слова: «Он засветился!»
Преосвященный покосился на предмет, стоявший перед ним на столе.
Это был средних размеров деревянный сундучок, окованный медью и серебром, с чеканкой слов из Святого Писания и имен младших богов и светлых духов. В таких перевозят с места на место святые реликвии. Разве что печати накладывают иные. Простые, с гербом примаса церкви страны, епископа области или отца-настоятеля обители, где хранится реликвия. Здесь же печати были двуцветные, сине-пурпурные, на золотой нити — знаки Святого Престола, какие мог накладывать либо сам Предстоятель, либо его личный нунций.
И это не было подделкой. Святейший отец перед отъездом Северина ок Серчера в Иннис-Тор удостоил бывшего канцлера получасовой аудиенции и одобрил задуманное епископом дело. Прежде осмотрев представленное Мечом Истины доказательство, ныне хранившееся в сундучке.
А сокрыта в нем была одна из величайших ценностей ордена.
Хрустальный череп, по преданию, вывезенный с гибнущей Благословенной земли последними, не предавшимися Тьме и Злу, не ставшими в ряды Хамиранового воинства. Дар кого-то из детей Элла, каковым в давние времена сокрушили прорвавшиеся полчища темных тварей в битве между Светом и Тьмой, между Езром и Вертрангом, сыном Благословенной.
Множество веков святыня покоилась в орденской сокровищнице, переданная первым епископам церкви последними фламинами сгинувшей Урмийской империи, а тем —
Сундучок был плотно закрыт, но епископ и так знал, что сейчас череп светится мрачным темно-лиловым с багрово-кровавым оттенком сиянием, указывавшим на то, что развоплощенный Езр, Рука и Глаз Хамиранов, пробудился.
Сначала свечение было лишь слабым отблеском в глубине отшлифованного неведомым ухищрением горного хрусталя. Но с каждым днем оно усиливалось, окружая череп жутковатым ореолом. Наверное, сейчас он светился еще сильнее, и открой Северин сундучок, в каюте бы стало светло как в Преисподней.
Да…
В тот, первый день он светился очень слабо, пока Северин, трясущимися руками разворачивал свиток, еще глупо надеясь, что это какая-то неведомая эманация из мира духов, и твердя про себя слова жалкой просьбы к Эллу: «Не при нас, не при нас, не при нас, Отче, да минует нас гнев Твой и жребий сей…»
Потом были бдения за расчетами и молитвенные радения высших братьев ордена, прошение об отставке королю без объяснения причин, письмо в Урмосс и явление личного нунция Предстоятеля, привезшего благословение Первосвященника.
К тому времени лучшие ученые умы ордена вычислили место, где должно было воплотиться нечистому.
Вот туда-то и направлялся сейчас Меч Истины, сопровождаемый одним из лучших экзорцистов Церкви, отцом Тибальтом, прятавшимся ото всех под личиной епископского служки.
Игерна долго лежала в полудреме.
Мысли о магии ее не занимали — ветер дует в их паруса, и этого довольно.
Сейчас, когда вокруг ночь, а бодрствуют лишь впередсмотрящие и рулевой с парой подвахтенных, и капитану можно отдохнуть. Можно даже вспомнить, что капитан — женщина, и что не всегда она была той, которую тут знают как Игерну Бесстыжую…
Можно вспомнить то, что запретила себе вспоминать, ибо есть воспоминания, способные убить. Если не тело и душу, то желание жить, без которого человек вскорости станет добычей болезни, клинка или пули…
Ибо матушка-смерть обычно бывает милосердна к отчаявшимся.
Но все же иногда можно вспомнить то, что было совсем недавно. И одновременно словно бы тысячу лет назад, и не с ней, а будто с героиней какого-то рыцарского романа. (Не нынешнего, что сочиняются все больше одуревшими от скуки дамочками, и где треть страниц посвящены описаниям соития и того, как любовники «роскошно удовлетворяли друг друга».) Нет, старинных, про настоящую любовь и верность.
…Тихо. И даже не слышно шума моря. Песок на спине и теплые брызги прибоя.
Зато слышен дождь. Слышно, как противно он барабанит по стеклам. Слышно, как громыхает гроза. Но не слышно в ней того, что так волновало и будоражило все внутри.
А еще слышен шум сухой листвы и пыльной дороги. Когда ноги еле передвигаются и повозка, что за плечами, скрипит и отвратительно тянет назад.
Но трава-то — вон она.
Чуть шагни, и босые ноги почувствуют прохладу зелени и живой воды…