Свет памяти

Уханов Иван Сергеевич

— А теперь у стариков пенсия. Их кормилец теперь — общество, — напоминает Сергей.

— Ишь, какие смышленые стали! На все ответы знают, — дядя Матвей настороженно глядит на Сергея. — И вы решили, значит, без детей обойтись?

— Есть у нас один. Хватит. — Сергей озорно подтолкнул плечом жену.

Лена стесненно опускает густо накрашенные ресницы и говорит негромко:

— Самим бы пожить...

— Во! Слыхала, Марусь? — Дядя Матвей, словно жалуясь, поворачивается к маме, а потом опять с изумлением оглядывает нас. — Ой-ой-ой, как поумнели! А мы-то, Марусь, были люди темные, не знали, в чем грех, а в чем спасение. Знай рожали да растили, по недомыслию своему, выходит... Теперь, гляди-кось, невозможно как все поумнели... Только я вот что скажу... Я как депутат вам такие цифры назову, а после соображайте... Сто три двора в Ключевке. Так? Десять лет назад на каждый двор приходилось по пять человек, а нынче лишь по два с половиной. Ну!.. «Пожить хотим!» Мы поживем, а там хоть конец света.

— Учтем, дядя Матвей, исправимся. Какие наши года! — Сергей шутливо-ласково обнимает жену. — А пока и с одним не скучно...

— Нынче с этим не шибко торопятся... — Мама спешит на помощь дяде Матвею. — Заведут одного и уж заойкают, завздыхают: умаялись-де, захлопотались с ним; Танцуют возле него, балуют. Себялюбом растет. А у меня, бывало...

— Да что у тебя бывало, мам! Что хорошего повидала ты на своем веку? — возмущенно говорит Лена. — Просвета никакого не знала. Работала без продыха — и все! Работа да дети. Кроме райцентра да Ключевки, нигде не была.

— Стоп ты, сорока! — дядя Матвей ударяет ладонью по столу. — Кто тебе такое сказал? Сама так думаешь?.. Ты сперва, Елена

Батьковна, поживи с материно-то, с Марусино, народи да выходи шестерых. Может, в голове у тебя другие мысли тогда найдутся. А пока нет в ней ничего. Пустая.

— Ну это чересчур, — с обидой говорит Сергей.

Дядя Матвей встает и, прихрамывая, начинает ходить вокруг стола. Сыплет колючие слова. Он силен своей правдой солдата и землепашца, за которую дрался, работал, изнашивал себя безоглядно.

— Айда покурим на ветерок, — хриповатым голосом зовет он меня. — Сколь вам ни говори, что горохом об стену.

Мы стоим на крыльце в мягкой тишине вечера и неловко, как-то натянуто молчим. Дядя Матвей похож на старого, уставшего воина, который, не видя хорошей подмоги, крепче сжимает в руках оружие. Дорог он мне такой — упорный, непреклонный, прямодушный. Таким его вырастили тревоги и радости за землю, за родимую Ключевку, за все то, что извечно здесь жило и боролось, что подготовило мое рождение как продолжение всего нынешнего...

Я люблю его старой, мальчишеской, и новой, взрослой, теперешней любовью. И, может, оттого вдруг поднимается во мне вина перед ним, перед деревней. Мне тяжело от мысли, что Ключевка, став без меня сильной и красивой, не простит мне долгой отлучки, отвергнет, как чужого.

А вдруг наоборот? Вдруг не сможет перемочь передряги, ослабнет без меня, оскудеет и как соседняя Неглинка, оказавшись в районе ненужной и обременительной, мало-помалу сотрется с лица земли.

Жадно втягиваю дым, глуша смутную тревогу в груди. Отчего тягостно мне, отчего краснею под родными взглядами, хотя и не виноват вроде бы и ничего никому не должен?..