Свет
Шрифт:
– Думаю, прячемся.
По ночам ему все еще снились Брайан Тэйт и белая кошка, тающие свечным воском в зловонной духоте клетки Фарадея; но теперь, все чаще и чаще, сны помещали их в абсолютно бессмысленную обстановку. Принимая замысловато официальные сидячие позы, они кувыркались, улетая прочь в непроглядной тьме. Кошка выглядела бы элементом резного орнамента на деревянной полке, вот только размерами не уступала человеку. (Эта странная деталь масштаба сновидений, своеобразный автокомментарий сна, повергала Кэрни в яростное отчаяние – он испытывал резкое, неимоверно удручающее бессилие.) Не переставая кувыркаться, человек и кошка отдалялись, уменьшались в размерах и наконец, иератически жестикулируя, пропадали из виду на фоне медленных
В сравнении с этим кончина Валентайна Спрэйка могла показаться малозначительной, хотя воспоминания о ней ничуть не утратили гротескности.
– Прячемся, – повторил Кэрни.
На третьем году учебы в Кембридже, еще до встречи с Анной или убийств, Кэрни однажды обнаружил, что смотрит в витрину книжного киоска по дороге в Тринити-колледж. Там находилась стопка поздравительных открыток с готовыми текстами, и в тот миг, когда Кэрни проходил мимо, открытки внезапно слились в его представлении с валявшимися на тротуаре автобусными билетами и банкоматными чеками. Внутреннее и внешнее пространство, витрина и улица, были продолжениями друг друга.
Он все еще путешествовал по велениям карт Таро. Двумя или тремя днями позже, где-то между Портсмутом и Чаринг-Кросс, поезд остановился на маршруте – сперва из-за ремонтных работ, потом из-за поломки. Кэрни задремал, но вскоре рывком пробудился. Поезд стоял, и он не понял, где находится, хотя, наверное, это была станция: пассажиры прохаживались снаружи, дыша горьковато-холодным воздухом, в их числе и двое священников с идеально-белыми, седыми до последнего волоска, как никогда не бывает у мирян, прическами. Он снова уснул, и ему привиделись утраченные услады Дома Дрока, но скоро проснулся в ужасающей уверенности, что вскрикнул от экстаза во сне. Наверное, его слышал весь вагон. Ему было двадцать, но будущее уже прояснилось. Если и дальше странствовать вот так, он вскоре превратится в типичного пассажира лондонского экспресса: храпящего человека средних лет с плохими зубами, при холщовом чемоданчике, – голова во сне откинута на подголовник и застыла в неудобной позе, разум расползается, как старый пуловер, все кругом неприятно и невыносимо.
То было последнее откровение. В его свете колода Таро, генератор откровений, представилась Кэрни ловушкой. Самая незначительная из карьер: путешествия, быть может нескончаемые, упакованные внутри колоды, словно во фрактальных измерениях, но среда откровений стала для него так же прозрачна, как витрина киоска, и слишком очевидна. Ему было двадцать, и чистенький желтый передок поезда «Интерсити», вылетающий на перрон в солнечное сияние, больше не преисполнял его душу восторгом. Он повидал слишком много душных хостелов и станционных кафешек. Он осуществил слишком много пересадок.
Сам того не зная, он готовился к великому переходу на следующий этап своей жизни.
– Прячемся? – переспросила Анна.
– Да.
Она подошла к нему совсем близко и села так, что он почувствовал тепло ее тела.
– Ты в этом уверен?
Вероятно, нет. Вероятно, он чего-то ждет. Каждый вечер, дождавшись, пока Анна заснет, он уходил на Пляж Чудовища и сидел там подолгу. Немезиды в кои-то веки было не видать. Что-то в их отношениях навеки переменилось. Впервые с момента первой встречи Кэрни, даром что его трясло от страха при одной мысли, подначивал Шрэндер явиться. Почувствует ли он, как та остановилась рядом? Повернет ли она голову умным, как у птицы, движением – выслушать его? Поинтересуется ли, почему его пальто стелется по земле на манер фрака?
Делать на пляже во тьме было особо нечего – только наблюдать, как накатывают и отступают океанские волны под суровыми звездами. Холодный ветер с шипением просеивал песок через дюнную поросль. Вокруг проступало леденящее кровь свечение. Кэрни казалось,
Днем он слушал старые записи или переключал телеканалы в поисках любой новости научного характера. Ему все было интересно. Анна же не знала, куда себя деть. Как-то утром за завтраком она спросила:
– Как думаешь, ты меня в конце концов убьешь?
– Вряд ли, – ответил он. – Не сейчас.
И добавил:
– Не знаю.
Она накрыла его руку своей.
– Убьешь, и ты это знаешь, – сказала она. – Ты просто удержаться не сумеешь.
Кэрни взглянул через окно на океан.
– Не знаю.
Она убрала руку и остаток утра держалась замкнуто. Уклончивые ответы всегда оставляли ее озадаченной и, как ему подумалось, рассерженной. Издержки детства. Ее жизненные трудности не слишком отличались от его собственных: не доверяя жизни, Анна искала в ней чего-то более требовательного. Но дело тут было не только в этом. Они загнали себя за флажки собственных отношений и понятия не имели, как дальше вести себя друг с другом. Он не хотел, чтоб Анна выздоровела. Она не хотела, чтобы Кэрни сделался надежным и добропорядочным человеком. По ночам они кружили вокруг да около, выискивая уязвимости и необычные способы принудить партнера к исполнению собственных задумок. Анна в том преуспевала. Однажды ночью она его удивила, попросив со своей обычной ослепительно-уязвимой усмешкой:
– Ты не против мне вставить?
Они стащили с кровати пэтчворковое одеяло и устроились у очага, где догорали, обращаясь в снежно-белую золу, принесенные морем сучья. Анна лежала на боку перед огнем, и тело ее белизной почти не уступало пеплу. Задумчиво оглядывая очерченный тенями худощавый контур, Кэрни произнес:
– Нет. Не думаю, что я смогу.
Она прикусила губу и полуобернулась:
– А что со мной не так?
– Ты никогда этого не хотела, – сказал он осторожно.
– Я хотела, – ответила она. – Я с самого начала хотела, но было же понятно, что ты против. Половина девчонок Кембриджа хотели. А ты все время дрочил и ни разу не кончил в девушку. Инге Нойман – та, с картами Таро, – была этим сильно озадачена.
При этих словах лицо Кэрни помертвело, и Анна хихикнула.
– По крайней мере, я заставила тебя на меня кончить, – сказала она.
Он не нашел ничего лучшего, как рассказать ей о Доме Дрока.
– С дороги этого дома не увидишь, – говорил он, наклонясь вперед и гневаясь сам на себя за вложенные в фантазию силы. – Он очень хорошо спрятан. Видны лишь деревья, плотно увитые плющом, несколько ярдов мшистой дорожки да табличка с именем владельца. На землях рядом с домом всегда лежит тень, не считая тех мест, где солнечный свет яркими лужицами проливается на лужайку через случайные прорехи в кронах деревьев. Место это казалось таким реальным. И тот же самый свет просачивается в комнату третьего этажа, где в духоте под крышей всегда конец дня, где неизменно слышится тяжелое дыхание человека, полностью ушедшего в себя. Потом появляются мои кузины и начинают раздеваться. – Он рассмеялся. – По крайней мере, так я себе это воображал.