Свидетель
Шрифт:
Оставить ее здесь, а самому вернуться за помощью? Ну нет. Это уже в самый последний момент, когда поймет, что больше не может, не в состоянии. Пока же… Пока он еще он в силах поднять ее на руки и пронести. Хотя бы несколько метров… А потом — вновь перекур.
Шахты, тупики, щитовки… Ни сам Алекс, ни Мамба, ни тем более Векс даже не представляли, что этого добра тут в таком количестве. Немеряно! Сколько они их пересмотрели? Сколько времени плутали тут: сначала по основному туннелю, потом по техническому? Потом обследовали этот хитрый штрек, пройдя по нему сначала в одну сторону, потом в другую.
А надежда таяла… Векс все чаще останавливался передохнуть, да и сам Алекс тоже едва держался на ногах. Мамба с тревогой поглядывал на него.
— Эх, Сашка, говорил же тебе!..
— Не гунди, и без тебя тошно! Вернемся — наверстаешь еще.
— Все, ребят, давайте сядем? Нога совсем идти отказывается.
Они остановились и тут же плюхнулись в изнеможении прямо в пыль.
— Лабиринт Минотавра какой-то! Сейчас сами уже заплутаем, — Мамба закашлялся. — Фу, и пыль во все щели лезет, не отмоемся потом.
— Не заплутаем. Я заметки делал. На всякий случай.
Эх, мужики… Как же он благодарен им! У одного нога больная, а пошел. И Мамба… «Я бы за тобой и без этого пламенного спича увязался»… А те, что на платформе остались? Струсили? Или просто им на все глубоко наплевать? Уж лучше бы струсили…
— Догадливый ты, Кирилл Сергеевич…
— Не, просто сказки люблю. Про нить Ариадны, к примеру.
— Так это же вроде не сказка, миф?
— Да какая разница? Главное — камушком стену поцарапать, чтоб видно было.
— Тогда что мы друг за другом ходим? Разделимся. Контрольное время — полчаса. Или час? Встречаемся тут.
Опять Мамба… Сам бы Алекс никогда не предложил такое. Не посмел бы.
— Только уж давайте посидим. Хоть минут пятнадцать.
— Посидим…
Они помолчали. Но тишина давила.
— Мамба, может признаешься, почему ты так и не женился?
— Тебе интересно?
— Да так… Просто подумалось. Да ты и сам виноват, завертел интригу…
— Я перед Катастрофой анализы сдал, а получить не успел. На СПИД.
Саша присвистнул:
— Ничего себе! И как?..
— А так. Сказал же — не получил. И не знаю ничего.
— Но живой же до сих пор?!
— А это ничего не значит. Поверь.
— И как Рат допустил тебя?..
— А никак. Он тоже этого не знает. Я его убедил, что гомик.
Все трое прыснули, а потом не выдержали и расхохотались в голос. Но быстро прекратили смеяться: уж больно неестественно и жутко звучал тут, в этом месте, смех.
— А убеждал как?
— Словами, успокойтесь. Он только сказал, чтоб я не приставал ни к кому, и все.
— Как, встали?
— Встали…
И они разошлись.
И опять какие-то подсобки, закутки, боковые ответвления… Паутина и пыль… И непонятно, ходил тут кто или нет…
На косынку, валяющуюся у стены, он сначала не обратил внимания: Крис никогда не закрывала голову, и этот кусок ткани у него никаким образом с ней не ассоциировался. Саша уже прошел было мимо, когда вспомнил: там, в коридоре Резиденции, у нее на голове был
Присмотревшись повнимательнее, он увидел, что тут, у стены кто-то прополз, а потом свернул в боковое ответвление. Крис… Она неподвижно сидела тут, рядом, прислонившись к стене. Живая… Живая!
Саша облегченно вздохнул…
«Как же мне дотащить-то тебя, Крис? Хотя бы до мужиков?» Ничего… Дотащит. Справится!
ЭПИЛОГ
Дорога без конца,
Она когда-то выбрала тебя,
Твои шаги, твою печаль и песню.
Только вот идти по ней
С каждым шагом все больней,
С каждой ночью все светлее,
С каждым словом все смертельней,
С каждой песней все трудней!
Дрезина плавно подкатила к перрону Площади Мужества. Сегодня в ней было только два пассажира.
Первым вышел из нее светловолосый мужчина в старом, когда-то бывшим черным кожаном плаще. Он подал руку и помог сойти своему спутнику — тот явно прихрамывал на одну ногу. Машинист скинул им вслед внушительных размеров рюкзак и палку.
— Ну вот и все. Будем прощаться?
— Бывай, Кирилл Сергеевич! Не поминай лихом…
— Не помяну. Ты езжай.
— Провожу до гермы, а там, если что, и пешком обратно прогуляюсь.
— Сальников сказал, не задержит. Группа собралась, и сопровождение уже готово. Успеешь и на дрезину.
— Вот и ладно. Пошли?
Они медленно двинулись по платформе.
Тут, на Площади Мужества, как и на Гражданском проспекте, ничего не изменилось. Запахи кухни все так же смешивались с запахами оружейного масла, пороха и пота; на веревках, протянутых вдоль «квартир», все так же сушилось белье, со стороны тира слышались одиночные выстрелы, а из детского сада — гомон малышни. Словно ничего и не произошло. О событиях последних дней напоминал лишь большой, составленный из нескольких стандартных листов портрет Казачка с траурной черной полосой внизу. Да Паша Сальников, теперь — Павел Ильич, прочно обосновавшийся в кабинете Мороза. Выбор не ахти какой, и сам Ратников понимал это, но других кандидатур на должность своего зама у него просто не было. Портрет рисовал Алекс, точно такой же висит сейчас и на «Гражданке». Всем официально было объявлено, что Мороз умер от сердечного приступа. Его, как положено, отпели, а потом с почестями похоронили в отдельной могиле на Старом Муринском кладбище под прощальный оружейный салют. Как и Координатора, кстати. Все чин по чину. И Саша считал, что Ратников был в этом абсолютно прав; для чего, кому нужны разоблачения, громкие скандалы? Народ, конечно, пошепчется, посудачит «на кухнях», но уже через несколько дней все забудется, и на первый план, как и прежде, выйдут заботы о хлебе насущном, о детях, о завтрашнем дне…
У гермы было людно: сталкеры, челноки. Одни только что появились и теперь проходили «таможенный контроль», другие готовились к выходу.
Алекс помог другу натянуть химзу: фон тут был серьезный, и старый плащ, в котором Векс появился на «Гражданке», совсем не годился. Правда, и этот костюм только условно можно было назвать «костюмом химической защиты»: пошитый тут, в метро, он имел с ним только одно общее сходство: надев его, можно было не беспокоиться, что за шиворот или в обувку завалится снег. Но на безрыбье и рак — рыба.