Свинг

Александрова Инна

Мы с Магомедом-Мишей ушли из квартиры еще во время первых бомбежек. А ведь были те, которым некуда было уйти, и они оставались в городе. В Москве бродячие собаки жили лучше, чем эти люди. Город был абсолютно непригоден для житья. После первой войны было много разбомбленных домов, а после второй Грозный превратился просто в груды бетона, камней и кирпича. Не было ни воды, ни света, ни тепла. Газ — на улице в факеле. Факелы горели все время. В больших магистральных трубах делали отводы поменьше и присоединяли их к газовым плитам — у кого они оставались. Так кипятили воду, готовили еду. Воду брали в реке — возили на самодельных тележках: опять же, если они были. Помыться, постирать — огромная

проблема. В туалет ходили где и как попало. Грязь и антисанитария кошмарные. Обогревались буржуйками. Дров не было. Ломали все, что было деревянного. А ехать в лес невозможно — убьют или на мине подорвешься.

Мины-ловушки ставили везде. Все валили на чеченцев. А народ говорил: кто ставиттут еще подумать надо… Зачем чеченцам взрывать на базаре мирных чеченских теток? Какой смысл? Да, у нас есть тейповая вражда, но чтобы просто так взрывать своих же — это уж не по нашим правилам, это уж извините…

Нас с Мишей спасли только Атаги. Мы бросили в своей однокомнатной все, кроме документов, фотографий и моих немногих золотых украшений. Вы знаете, чеченцы любят золото. У меня и у мамы были золотые украшения, которые тут же закопали в саду: сложили в две жестяные коробки, вставив одну в другую.

Уже сказала, что в Атагах был кирпичный добротный дом. Отец своими руками все обустраивал. Были три коровы, три овцы и куры. Сад и огород большие. Когда не стали продавать хлеб, мама у кого-то меняла наши сыр и масло на муку. Так что не голодали до…

Они приехали на БТРе неожиданно, под вечер. Они — федералы-контрактники. Полупьяные и под наркотиками. Потребовали, чтобы вывели коров и овец. Вояк было четверо. Рустам, глухонемой брат, когда понял, в чем дело, бросился на защиту животных. Тут же был прошит автоматной очередью. Упал замертво. Найдя во дворе веревки, привязали скот к БТРу и медленно уехали. Как-будто напиться заезжали… Так не стало нашего Рустама — доброго человека, работника, каких свет не видывал… Мама стенала и плакала, не переставая. Первая беда, первое горе пришло в дом. Теперь, как только на улице слышался звук БТРа, мама прятала нас с сыном в подполье. Не в подвал, а в подполье, вход в которое был незаметно устроен в кухне.

Для нас четверых наступил голод. На муку менять было нечего, запасы масла и сыра быстро кончились. Питались горсточкой сухофруктов и кипятком, заваренным травами. На восьмилетнего Магомеда-Мишу нельзя было смотреть. Он не просил есть, но я знала: он голоден, очень голоден. И тогда мама решилась. Взяв из закопанной банки несколько золотых вещей, пошла в Грозный. Хотела продать и купить хоть немного муки. Возвращалась обратно автобусом домой, в Атаги, когда стали стрелять. Два самолета летали низко-низко, кружили прямо над автобусом. А дорога открытая, безлесная, только кусты вдоль обочины. Автобус остановился. Пассажиры бросились в кусты. Самолеты покрутились и улетели. Люди вернулись в автобус и поехали дальше. И тут опять, откуда ни возьмись, эти два самолета. Начался новый обстрел. Автобус встал: попали в мотор. Пассажиры все до одного погибли. В живых остался только водитель: отделался ранением. Он-то и рассказал о налете. А еще там были люди — неподалеку, на склоне. Они тоже все видели. Когда самолеты улетели, эти люди побежали к автобусу, стали вытаскивать убитых, искать у них документы. У мамы была какая-то справка, где было сказано, что она Тагирова. Кто-то сказал: «Я знаю Тагировых, — и назвал наше село. — Это их женщина».

Маму привезли домой. Мне казалось, она еще теплая. Пуля вошла в лоб и вышла через затылок. Смерть наступила мгновенно. Мама всегда просила у Аллаха быстрой смерти. Вот и получила. Ей было шестьдесят лет.

Так погибла от русской пули моя мамочка, а ведь семилетней девочкой,

в сорок втором, спасала, лечила, выхаживала русских солдат, что были в партизанах и воевали против немцев из отряда «Эдельвейс». Собирала травы и отваром поила бредивших раненых. Доила спрятанную в лесу корову и, сама голодная, выпаивала этим молоком солдат, приносила из села какую-нибудь еду. И за все это — пуля в лоб…

Случилось это осенью девяносто пятого. Отец, старше ее на двадцать лет, очень ее любивший, совсем сдал: плакал без конца и в начале девяносто шестого умер. Мы с сыночком остались одни.

Как прожили все страшные годы — не знаю. Заслышав звуки БТРов, прятала ребенка в подполье, а сама решила: будь что будет. Попыток пробраться в город, в Грозный, не делала: очень боялась оставлять сына одного. Золотые вещи понемногу отдавала женщине-соседке: она иногда привозила какую-то еду. Летом было легче: огород, сад.

Мария Станиславовна! Дорогая! Война — это страшно. Очень страшно. И виноваты в войне только ваша и наша верхушка. Войны начинаются в тиши кабинетов. И всегда в интересах людей, которые командуют. Люди очень боялись пришедших российских солдат, которые должны были устанавливать «конституционный порядок». Им, простым обывателям, было непонятно, что это будет за порядок и зачем при этом бомбить. А еще — российские солдаты и офицеры почти всегда были пьяны. А какой спрос с пьяного? Когда воевали в Афганистане, официально в армии был введен сухой закон. Но все равно напивались. Об этом рассказывали ребята, бывшие в Афгане. В Чечне же во время войны водки было — залейся. Пили все — даже журналисты и телевизионщики. Пили от тоски, от того, что война была неправедной.

Зная историю, могу сказать, что ментальность нашего, чеченского, народа в тот момент была схожа с ментальностью русского мужика в Гражданскую войну. Тогда в России главным было: уничтожить, разгромить, а если что лежит плохо, так и украсть. Чеченские мужики тоже превратились в сущих бездельников. Работать руками было не их дело. Только процентов десять из них были настроены на труд. А ведь наш край благодатный!.. Плюс нефть. В лучшие годы до трех миллионов тонн в год добывали. Но начали заниматься «врезками» в главной трубе, красть так, что каждую ночь КамАЗы уходили в Дагестан, Северную Осетию, Ингушетию. Такого количества прохиндеев в республике никогда не было. Из Чечни произошел исход.

Уехали все русские специалисты, как правило, порядочные люди. Уехала чеченская интеллигенция — кому было куда. Если перед войной в Грозном было четыреста пятьдесят тысяч жителей, то теперь город превратился в полумертвый. Причем наши прохиндеи быстро спелись с русскими проходимцами. Получалась «прекрасная» тесная смычка.

Не должен, не должен был Ельцин, зная наши устои и правила, начинать войну. Не захотели российские правители этого понять. Россиянин, пришедший на нашу землю с оружием, становился врагом. Это — в крови чеченца. Это — выше всякого здравого смысла.

А Москве было наплевать на чеченское общество, на то, во что оно превратилось. А превратилось оно тогда в сборище озлобленных бандитов, готовых под выкрики «Аллах акбар!» творить все самое дурное, на что нацелит полевой командир. Наверно, процентов семьдесят мужиков не держали тогда в руках рабочего инструмента. Автомат, только автомат… Озлобленное молодое быдло было абсолютно безграмотно, ничему не обучено, не имело никаких интересов, кроме самых низменных. А еще старики бесконечным поминанием своих обид, которые им были нанесены в сороковые, рождали в молодых ненависть. И женщины, которых мужики заставляли молчать. Но разъяренные старые фурии не очень-то кого-то слушались. И они тоже были виноваты в том, во что превратилась молодежь.