Свинг
Шрифт:
Почти год жили совсем одни, и только в начале восемьдесят седьмого появилась Валентина. Высокая, худая, но не костлявая, с правильными чертами лица, Валентина была красива. Но глаза — карие, большие — были недобрыми. Даже злыми. Недоброй была и улыбка. Переезжала Валентина с невеликим скарбом, но что ни неделя, вещей из мебели все прибавлялось — работала администратором в крупной гостинице. Ее мальчик трех лет, Артур, отцом которого был Вазген из Еревана, почти все время жил у бабушки. Вначале Вазген в Москву ездил часто, потом ездить перестал.
Конечно, близких отношений, какие были у них с Марьей Тимофеевной, с Валентиной не установилось, но они мило беседовали на кухне, строго придерживаясь графика уборки общих мест. Отношения были
Все поплыло-поехало, когда Валентина перестала ходить на работу, когда появился Павел — высокий дылда, которого они прозвали, конечно же, про себя, «белой вошью»: мужик был белобрыс и неприятен. И раньше у Валентины появлялись мужчины, но никогда ни намеком, ни выговором, не давали они понять соседке своего неодобрения. Теперь же, бросив работу, Валентина вставала не раньше двенадцати, появлялась на кухне злой и взвинченной. На что жила, неизвестно. Наверно, содержал ее Павел.
Зло Валентина срывала теперь на них — делала какие-то дурацкие замечания. Они вышли на пенсию и больше бывали дома. Кухонные соприкосновения стали неприятными. Вера Николаевна старалась делать домашние дела, когда Валентина куда-то уходила. Павел появлялся тоже не всякий день. Артур пошел в первый класс и жил теперь с матерью. Какое-то остервенение овладело женщиной: она часто наказывала мальчика.
Разговаривали на кухне все меньше, потом вообще перестали. А когда однажды Вера Николаевна попросила закрыть высоко расположенную форточку, Валентина сорвалась так, как не срывалась никогда. Орала, как базарная торговка, товар которой посмели охаять. Логики, смысла не было. Они только поняли: эта женщина их ненавидит. Поняв, долго и мучительно обсуждали: за что? Не обидели ее ничем. Старались идти на всякие уступки, лишь бы не было злобы. Они подчинялись ее требованиям даже тогда, когда требования были несправедливыми. Считали: худой мир лучше доброй ссоры. В результате — ненависть. Причину всему видели в одном: Валентине нужна их комната. Ей нужно, чтобы их не стало, чтобы они растворились, исчезли. Ей нужна была вся квартира.
Собрав документы, пошли на прием к депутату. Стараясь быть краткими, обнажили суть проблемы: если учесть их возраст, репрессию, нельзя ли дать им хоть какую-нибудь старенькую однокомнатную квартиру. Депутат, мило улыбнувшись, сказал: «Нужно подождать». Их поставили на учет.
В общей квартире совсем не встречаться невозможно. И тогда случилось то, что случилось в мае. Друзья велели заявить в милицию. Участковый выслушал их внимательно, даже участливо. Но потом сказал, как припечатал: «Разбирайтесь сами». Тогда поняли: беззащитны, абсолютно беззащитны. Наступило право сильного. Валентина сильнее их — моложе почти на сорок лет. А потому может сделать с ними все, что захочет. И никакое государство не помешает ей это сделать, потому что государство беззаконное. Никто никому не нужен, а тем более старики. Торжествует право нахальной злобы и силы, не знающие границ. Они обратились еще раз к властям, но чиновник лишь сочувственно покачал головой. Он не захотел понять, что сказанные Валентиной слова — не просто слова. Она не будет вонзать нож им в сердце. Зачем? Она просто слегка толкнет одного из них. Этого вполне достаточно: по худобе они теперь — будто из Освенцима. Валентина толкнет, и один из них не встанет. Тогда тут же, очень скоро, умрет другой, потому что шестьдесят лет совместной жизни сделали их единым целым.
Господи! Более двух тысяч лет длится попытка остановить лавину зла, искажающую лик человека. Ничего не получается. Просветления, красоты, святости достигли лишь единицы. Массы ни капельки не изменились. Иисус предсказывал, что во многих охладеет любовь. Так оно и случилось. Наверно, зло вообще находится вне среды бытия. Рождается из небытия и в небытие уходит. И источник зла, конечно же, в подмене подлинных реальностей фиктивными, в оболгании всех стихий бытия. Возлагать ответственность за зло на Бога — значит, отрицать самого Бога. Нет!
Могущество одних всегда основывается на покорности и боязни других. И эти, первые, всегда всеми правдами и неправдами заставляют замолчать тех, кто только смеет подать голос. Так что зло, дьявол сидит не только в Валентине. Зло — в самом государстве. У нас злое, сатанинское государство.
Конечно, они зажились: ей девяносто, ему девяносто два. Но что, что им делать, если ноги еще как-то ходят, а голова, хоть и плохо, но работает? Куда девать себя? Живыми лечь в могилу? Если она что-нибудь над собой сделает — это тоже не так просто, Коля быстро уйдет следом. Но ведь это грех! Что о Тоне подумают люди — соседи? Нет. Этого делать нельзя. Бог дал людям свободу. Свободу выбора и воли. И Бог дал жизнь. Только Он может отнять ее. Но когда же, когда же Он это сделает?! Когда? Вот, опять она ропщет, опять проявляет нетерпение. Это плохо, очень плохо…
Днем Вера Николаевна отвлекается жизнью, бытом, а темными бессонными ночами все никак не может понять: за что? За что им под самую старость такое испытание? Ведь никого они в жизни не обидели так, чтобы на них могли озлобиться. Не было у них врагов. Всегда были искренними. И теперь Тоня, Тонечка, дружок милый и дорогой, пожалела, приютила их. Значит, есть еще в жизни добро. Оно борется с проклятым сатаной, не давая ему, козлорогому, править шабаш.
1999 г.
Письма из прошлого
Конец августа 1949-го. Приозерск
хрипит утесовским голосом мой патефон, а твои колеса отсчитывают: стук-стук, стук-стук, стук-стук…
Расстались мы с тобой недавно, а фонарей и звезд точно не было. А были карагандинские парни, которые сразу потянулись к тебе, как мотыльки на свет.
А с тобой должен был быть я. Я — и никто другой.
Если бы не зима сорок восьмого… Но разве мог я поступить иначе? Ведь она была такая маленькая — чуть не по пояс мне. А эта сволочь ясно чего хотела.
Нет, она не кричала. Она уж, видно, и кричать не могла. Она только скулила, как щенок, пока он рассупонивался. Я ведь вначале и подумал, что собака скулит. Нужно было бить его, пока он расслабленный был, а я, слюнявый интеллигент, разговоры начал разговаривать, наклонился ее поднимать. Вот и врезал он мне бутылкой по башке.
Ирина Яновна, когда в больнице уже пришел в себя, сказала: ты очень счастливый, Сереженька…
Наверно, счастливый, если выкарабкался из абсцесса мозга. Ирина Яновна потом все объяснила мне на рентгеновском снимке. Знаешь, я теперь умею читать рентгеновские снимки. Это здорово интересно.
И хоть маман моя шипела, что операция сделана неудачно, я-то понимаю: если б не Ирина Яновна, лежать бы Сереге Скворцову в сырой земле…
Я тогда влюбился в твою мать. Смешно, конечно: семнадцатилетний юнец и сорокалетняя женщина. Но когда она в своей белой шапочке с выбившимися темно-каштановыми волосами появлялась в палате и огромными синими глазами смотрела на меня, казалось, боль куда-то уходит…