Свободные
Шрифт:
– У него паранойя, - продолжает тяжелым голосом Саша. – Он терпеть меня не может, а от того срывает злость на моих близких. Соню – устранил. Ярому, поверь мне, живется отнюдь несладко. Однако тебя…, - он хватает меня за руку, и я недоуменно оборачиваюсь, - тебя он просто уничтожит.
– Почему? – всеми силами пытаюсь скрыть немалый испуг и наоборот широко расправляю плечи. – Почему именно меня? Я ведь его едва знаю.
– Ты – единственная, кто попытался дать ему отпор. Ты играешь с ним, а он это просто обожает!
– Я не играю с ним.
–
– Смею перечить? – охаю и недовольно стискиваю зубы. – Какой вздор! Смею перечить? Да вы что с ума посходили?
– Тебе мало того, что уже успело случиться?
– А что именно случилось? Он оставил меня в живых в мотыле, подкинул пакет с женским бельем в раздевалку, сказал, что застрелит, но вытащил из обоймы все патроны. Если Дима и планировал покончить со мной, то у него, кажется, не хватило духу.
– Зои…, - как-то обезоружено выдыхает Саша, и уже открывает рот для очередного крика, как вдруг дверь в палату со скрипом открывается. Оборачиваюсь и вижу Елену. Она убирает ото рта термокружку и округляет уставшие глаза.
– Ты проснулся! – Женщина подходит к сыну, оттесняет меня в сторону и улыбается. – Я рада, что ты цел.
Поправляю ремень сумки и двигаюсь к выходу. Я узнала все, что хотела. Вот только легче ли мне стало? Тяну пальцы к двери, однако они застывают на полпути к ручке, едва я слышу голос брата:
– Зои!
Смотрю на него через плечо.
– Что такое?
– Дождись моего выздоровления. Мы придумаем, как нам быть, слышишь? Вместе.
– Ладно. – Я послушно киваю, а сама поражаюсь своему таланту так открыто и лицемерно лгать. Улыбаюсь и напоследок бросаю, - поправляйся.
Брат чувствует, что я не собираюсь ждать его помощи, и от того его взгляд полон ужаса и грусти; полон вины. Вины за то, чего он не совершал, но за что ему приходится расплачиваться. Я выбегаю из здания городской больницы, глубоко втягиваю в легкие весенний, свежий воздух и облизываю губы. Интересно, чем же именно занимаются современные джентльмены на роскошных, благотворительных вечерах?
ГЛАВА 10.
На мне темно-бордовое, вишневое платье с толстым, крепким корсетом, открытыми плечами и шифоновым, едва ли прозрачным низом, обшитым красными, перьевыми цветами и лепестками. Волосы подобраны к верху. Веки обведены каштановыми тенями, от которых неприятно щиплет в уголках глаз, и я то и дело моргаю, осматривая свое отражение в зеркале. Поправляю выпавший локон. Затем неуверенно сцепляю перед собой руки и неожиданно вижу черты мамы в этих алых губах, в этих плечах, взгляде и ровной спине. В груди вдруг что-то колит. Я выдыхаю ледяной воздух через рот и стараюсь взять себя в руки. Едва ли это помогает.
– Пойдем, Зои, - говорит Константин. Он собирается уйти, однако замирает на пороге. Вижу его ошеломленный взгляд в отражении и тут же оборачиваюсь.
– Чересчур, да? Надо было найти другое
Однако отец неожиданно растягивает лицо в улыбке. Нет, я определенно не хочу, чтобы он говорил мне что-то ободряющее или пустил комплимент, но мне просто необходимо чье-то присутствие рядом, будто буек, который не даст мне потонуть. Поэтому я отвечаю ему тем же: нерешительно дергаю уголками губ.
Мы едем минут тридцать. За это время руки Елены и Константина ни на секунду не оказываются разомкнутыми. Они то и дело тянутся друг к другу, сплетаются, и я задумчиво хмурю лоб. Неужели люди могут любить друг друга даже после предательства; даже после стольких лет? Это ведь поразительно, на что способны наши чувства. Мы думаем – все, конец, и опускаем руки, а затем у нас вырастают крылья, и начинается совсем иная история.
Я перевожу взгляд в сторону и застываю в немом восторге. Куда я попала?
Константин выходит первым. Протягивает ладонь Елене, однако она покачивает головой. Говорит ему что-то, но я слышу. Нахожусь буквально на краю пропасти: вот-вот и грохнусь в чернющий омут из ужаса. Кидаю взгляд в сторону огромного, блестящего от света здания и испуганно съеживаюсь. Мне здесь не место. Нет. Я не должна тут быть. Не должна.
– Зои, - голос Елены требовательный. Резко оборачиваюсь и вижу, как она неуверенно касается своими пальцами моего дрожащего колена. – О тебе будут говорить в любом случае. Важно лишь то, что именно они скажут. А это зависит только от тебя.
– Что мне делать.
Ошеломленно замираю, осознав, что произнесла эти слова вслух, правда, женщина ничуть не смущается. Она выпрямляет и так безукоризненно, идеально ровную спину и отвечает:
– Успокоиться и, наконец, понять, чего ты стоишь.
Елена вскидывает подбородок. Кивает и выходит из машины, а я так и сижу в салоне, пытаясь ответить на ее вопрос. Чего же я стою? И стою хотя бы цента? Нас ведь определяют поступки. Так заслужила ли я подарка, или же сегодняшний вечер – самое страшное в моей жизни наказание? Неожиданно горько усмехаюсь. Самое страшное уже успело со мной случиться. Вряд ли теперь меня что-то сможет испугать.
Я выхожу из машины, и тут же сталкиваюсь с яркими вспышками света. Галерея сверкает желтыми, белоснежными искрами, фонтан выплевывает струи воды точно в такт классической, кружащей, летающей музыке, и я шествую вперед, ощущая груз всеобщего внимания на своих тонких плечах. На входе мне распахивают двери. Внутри – предлагают бокал безалкогольного, прозрачного коктейля. И как бы сильно я не старалась скрыть недоумения, оно сочится из меня целыми волнами, и я то и дело оглядываюсь, изучая высокие, расписные потолки, оркестр или роскошные наряды женщин. Наконец, вижу знакомое лицо. Правда, легче не становится. Софья пронзает меня раздосадованным взглядом, грубо выхватывает у официанта бокал шампанского и пулей срывается с места. Хочется верить, что это не я так на нее влияю, пусть верится весьма слабо.