Свод
Шрифт:
Так вот, сообщила она тут же, что детей у Михалины будет четверо. Трое младших: «добра будуць гадавацца[180]», а вот старший в молодости, работая в лесу, потеряет зрение, но потом сможет видеть руками и станет лечить людей, крепко сбавляя тем самым большие родительские грехи. «Слухай, маё дзіця, другі раз казаць не буду. Жадала пра лёс свой цяжкі даведацца, ды пра суджанага? Раскажу і пра гэта...[181]».
Легко, будто разговор идёт о ком-то чужом, а не о человеке, близком Михалине, ворожея поведала о том, что суженый её чёрный человек и душегуб. Что приехал он издалека
Живёт он с того сейчас и на земле, и за гробом, а потому ни дурмана, ни хмельного, ни хлебного, ни другого вина ему давать нельзя. Тогда перетянет его нечисть к себе, и бродить ему после вечно меж небом и землёй. Оно, если даже и не перетянет, своеобразно успокаивала бабка, всё одно твой любимый не жилец. Уж давно предрекли ему смерть лютую, и догадывается он о том, что другой-то ему и ждать не приходится, поскольку и сам уж не сосчитает, сколько собственноручно душ загубил. Та сила великая, что нежданно ему досталась, только продлевает ему страдания...
Что и говорить, когда услышала про это Михалина, полуживая едва не рухнула к ногам старушки. Уже будто в обмороке слышала она о том, что и другая женщина тянется к её любимому, и та, другая, без него своей жизни не видит. Но о том, особенно не нужно беспокоиться, ведь скоро на всех придёт большая беда и в беде той, и та женщина сгинет и, как это ни горько, Михалинин любимый.
После того судьба ей несчастной встретить военного, тоже нездешнего. Он потеряет руку в сече, а Михалина будет его выхаживать. Возвращаясь домой, заберёт он её брюхатую в дальние земли, где скажет всем, что родить она собирается от него. «Там, детонька, — подвела итог своей ворожбе старуха, — и проживёшь ты за этим человеком, да за детьми в добре и строгости до самой старости…».
Что из последнего услышенного говорила бабка, а что, может быть, додумывала сама Михалина, теперь уж разобрать было невозможно. Девушка опомнилась уже на тропе, идущей от болота в лес. Возвращаться, переспрашивать и выслушать всё снова она не согласилась бы теперь ни за что на свете. Ступая тяжёлыми ногами по ухающей, зыбкой почве болотной тропы, она даже не сразу поняла, что идёт с непокрытой головой.
Явь возвращалась. Она накинула платок, подошла к тёмному зеркалу образовавшейся в яме выворотня[182] лужи, села на колени и умылась ледяной водой. От лица и рук пошёл пар. Она совсем не чувствовала холода застоявшейся воды и потому умылась ещё, и ещё раз. Только когда приятная прохлада стала покалывать кожу, жар отпустил её обезумевшее сердце. Девушка поднялась и, держась за растопыренные корни покрытого скользким мхом дерева, выбралась на тропинку.
Впереди, словно обрисованная бабкой Анатолей судьба Михалины, темнела угрюмая, будто острожная стена, густая борона векового леса. Что тут поделаешь, каким бы ни казался твой путь трудным и печальным, а идти нужно...
ГЛАВА 11
Вечер пятого ноября означился новыми проблемами. Виной тому была пропавшая куда-то новая служанка! Целый
Казик вначале только пожал плечами но, будучи сообразительным и понятливым малым, моментально смекнул, что если не найти служанку сейчас, паны так запрягут его в поиски, что придётся укладываться спать только ближе к полночи, а уж это никак не входило в его планы, поскольку бедняга Казик и без того сегодня за день порядком натаскался.
Как известно: «скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается». Обегав все окрестности, измученный усталостью слуга был вынужден ни с чем примчаться на доклад к панам.
К тому времени уже начало смеркаться. Война был расстроен, поскольку после поездки в Патковицы даже меньшая неприятность могла бы его вывести из себя. Пропажа этой неблагодарной особы целиком вменялась Своду, поскольку, по мнению Якуба, корни этого крылись в крайнем расположения к ней пана Ричмонда. Все доводы обескураженного Свода, говорящего, что Михалина сбежать не могла, ничуть не успокаивали расходившегося Войну.
Вскоре подняли на ноги всех. Казик, какой ни молодец, а один никак всё не мог проверить. Но тут пропавшая паненка вдруг объявилась. Она, де, гуляла…
С горем пополам отправились спать, а с утра посыпались новые напасти. Из Патковиц прискакал какой-то мужик и попросил: «что-то шепнуть на ухо пану Своду». Само собой, мало что понимающий на мужицком англичанин не имел никакого желания выслушивать чью-то болтовню да ещё к тому же на самое ухо. Проведший бессонную ночь в объятьях любимой Ричи попросил Якуба коротко узнать у посланника, в чём суть его дела? Война, перед тем, как начать переводить содержание послания Ричмонду, резонно решил: что б не наломать дров, для начала всё нужно выслушать самому.
Патковицкому мужику это не понравилось, и он стал упираться, говоря, что слова, посланные паннами Ядвигой и Сусанной, адресованы только иностранцу. И тогда Войне довелось членораздельно и доходчиво объяснить нерадивому посланнику, что пан Свод совершенно не знает мужицкого языка, а потом ещё, в доказательство сказанному проиллюстрировать своё утверждение, ни с того, ни с сего пальнув Ричмонду прямо в лицо: «здароў!».
В ответ, ошарашенный Свод, услышавший знакомое слово, но не понимающий к чему оно было сказано, рассеянно закивал, и вышколено, словно войсковой новобранец ответил: «Здроу, лыха цабэ д’яры!». Только после этого немытый бородач сдался на милость пана Войны и рассказал ему всё, как есть.
Свод, ничего не понимавший из сладкозвучной скороговорки посланника, вначале откровенно скучал, однако то, что Якуб заметно побледнел, наталкивало англичанина на определённые мысли о том, что ничего хорошего в привезённых из Патковиц вестях нет. Об этом говорило ещё и то, что Война долго молчал после того, как косматый чревовещатель умолк.
— Мистер Якуб, — для того, чтобы немного разрядить обстановку, попытался пошутить Свод, — неужели вам сообщили, что к обеду прибудет сам Жигимонт второй?