Свод
Шрифт:
Так уж случилось, что на свою беду я узнал, что почти все, кто посещал этот читальный дом, состояли в неком в тайном обществе Левитов[135], охватившем своими щупальцами чуть ли не всю Англию. Не стану вам рассказывать, что да как, остановлюсь только на том, что в результате, и я оказался по уши впутанным в это дело, поскольку к тому времени за соответствующую плату уже вёл их простые бумажные дела и почту.
Когда же до короля дошли слухи о готовящемся во всём Йоркшире заговоре, начались повальные облавы и аресты. Вот тут кто-то из тех, кто попал в лапы людей короля, под пытками выдал истинное предназначение
Эшенбурк тяжело вздохнул:
— Мне пришлось почти всё сжечь. …Пожар получился на славу. Выгорело шесть соседних домов, в том числе и дом Джона Крукеда, и дом мистера Ботта приютивших меня.
Уничтожая тайное логово заговорщиков, я нечаянно прихватил из тайника и их чёрную кассу, и древние золотые пластинки с какими-то непонятными руническими письменами. Ну не сжигать же всё это было? Пластинки я спрятал в надёжном месте, а кассу…? Её хватило мне для того, чтобы бежать обратно за море, ведь бежать мне, сами понимаете, было просто необходимо.
Возвращаться в Польшу не хотелось, Любек навсегда останется в прошлом. Вот так я и оказался в Вильно и продолжил учёбу, деньги-то у меня были. Но я жил страхом. Соседство с морем оставляло шанс тем, кто меня искал опознать меня, ведь влияние этого иудейского течения просто безгранично по всем приморским землям. Поэтому я не стал рисковать, бросил обучение и вскоре добрался сюда.
Свод смотрел на Эшенбурка во все глаза. Кто бы мог подумать? Этот угловатый, сухой хлыст на деле оказывается непростой и весьма нескучный парень. Однако к чему это он так разоткровенничался?
— Николос, — наконец, выдавил из себя Ричмонд, — а вы не боитесь, что рассказанное вами может быть использовано простив вас?
— Нет, — просто ответил Эшенбурк, — не боюсь. К тому же я подозреваю, что и у вас, мистер Свод, и у пана Якуба тоже есть что скрывать. Буду с вами откровенен, я догадываюсь, какой фокус вы выкинули с этим Юрасиком. Ведь никакого Юрасика не было, правда? Можете не отвечать. Я на вашем месте тоже бы не признавался. Что поделать, ещё с далёких дней моей молодости я имею нюх на людей, хранящих тайны. Конечно, такому удальцу как вы, было бы куда как выгоднее и проще похоронить эту тайну вместе со мной, но уверяю вас, я безопасен.
Свод был непроницаем:
— Не имею представления, о какой тайне вы говорите, однако, должен признаться, что я впечатлён рассказанным. Уж простите, мистер Эшенбурк, я никак не ожидал, что вы можете оказаться персонажем с такой богатой историей.
— Я понимаю, — застенчиво зарделся Никаляус, — худой, нескладный. Но уверяю вас, до болезни я был достаточно крепок…
— Бог с ним, Николос. Скажите, в связи с неким расположением, которое мы начали вызывать друг у друга, не составите ли вы мне компанию? Я намерен развеяться…
Вскоре Эшенбурк и Свод выехали из ворот замка. Погода располагала к прогулке. Серое, тяжёлое небо было неподвижным и лишь у костенеющей от ночных морозов земли замечалось слабое шевеление холодного воздуха.
Кто может объяснить эти странные настроения природы? Вот как объяснить, что точно такие же тучи зимой непременно грозят густым снегопадом, а такой же ветер поздней весной пронимает до самых костей? Сейчас же и тяжёлый полог туч казался пустым и выжатым, и ветер, холодный, но слабый, не донимал морозом, а лишь бодрил
— Николос, — задумчиво произнёс Свод, прерывая паузу, во время которой намечалась очередная смена темы разговора, — вот интересно, а что вы думаете о нынешнем положении литовцев? Я имею ввиду, — пояснил англичанин, отмечая, что расслабленный прогулкой Эшенбурк не совсем понял суть вопроса, — то, что они живут сейчас меж двух огней.
Учитель коротко пожал плечами:
— Что тут можно думать? — вздохнул он. — Они уже давно в таком положении и, смею вас уверить, ещё не скоро окажутся в другом.
— Грустно, очень грустно, — продолжил Ричмонд, хитро поглядывая в сторону главного врага пана Смолярека, управляющего одной из угольных шахт под Любеком. — А вы сами, Николос, если отбросить тот факт, что родились в Польше, чью бы сторону сочли для литовцев более выгодной? Или вы считаете, что им сейчас самое время задуматься о том, чтобы попробовать построить своё сильное и независимое ни от кого государство?
Учитель криво глянул в сторону собеседника. В заданном ему вопросе явно крылся какой-то хорошо замаскированный подвох и Эшенбурк задумался:
— Это достаточно сложный вопрос, — ответил он через какое-то время. — Но если вы хотите, я скажу, что думаю по этому поводу? …Хорошо, — начал окончательно разбуженный от былой мечтательности учитель в ответ на красноречивый взгляд оппонента, — попробуем рассуждать, как вы и говорили, отбросив факт места моего рождения.
Сразу хочу заметить, что пусть это и звучит не патриотично, но мне кажется, что лучший вариант для Великого Княжества Литовского, это поскорее попасть под власть надвигающейся Руси.
— Ого! — неподдельно заинтересовался подобным поворотом Ричи. — Но мне почему-то кажется, что это просто слова человека, обиженного на Корону, и причиной тому собственное изгнание.
— Нет, Свод, дело в другом. Должен вам сказать, что Корона и сама какое-то время назад переживала подобное неприятное время. Весомая часть польского королевства только сравнительно недавно стала считать себя настоящими ляхами. Это началось с правления князя Болеслава первого, Храброго. Хочу заметить, что в Польше за всё время её существования и было-то всего несколько подобных ему князей, людей - достойных почитания. Да, Болеслава Храброго почитают, и почитают за то, что смог втиснуться меж соседей и установить границы королевства в его нынешних пределах. Был ещё Казимиж третий, о котором говорят: «Он взял Польшу деревянной, а отдал уже каменной». …Мешко первый из рода Пяста, вот, пожалуй и всё. Лично я ничего хорошего не вижу в том, что поляки, усилием этих великих князей обрели свою видимую независимость от соседей? Да, конечно, авторитет этих королей столь велик, что оставшейся после них мощи хватит и для того, что бы ещё не раз раздвинуть границы своего королевства, но, повторюсь, хорошего тут мало.