Святая

Для моей мамы Кэрол

Когда люди начали умножаться на земле и родились у них дочери,

тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы,

и брали их себе в жены, какую кто избрал.

Ветхий Завет 6:1-2

Мне грустно во сне. Это чувство перекрывает все остальные. Ужасная скорбь душит меня, застилает глаза, делает мои ноги неподъемными, когда я иду среди высокой травы. Я поднимаюсь вверх по склону вдоль

сосен. Это не тот холм из моих видений. Здесь нет лесного пожара, и раньше я здесь не бывала. Это что-то новое. Небо над головой безоблачное – чистое и голубое. Светит солнце. Птицы поют. Теплый ветерок покачивает деревья.

Черное Крыло должен быть где-то поблизости, очень близко, если силу скорби можно использовать как индикатор. В этот момент я вижу брата, идущего рядом. На нем костюм: черный пиджак, темно-серая рубашка на пуговицах, блестящие туфли и серебристый полосатый галстук. Он смотрит прямо перед собой, его челюсть напряжена от гнева или чего-то еще, чему я не могу подобрать название.

– Джеффри, - шепчу я.

– Давай просто пройдем через это, - говорит мой брат, даже не взглянув на меня. Хотелось бы знать, о чем он.

Затем кто-то очень знакомо берет меня за руку: жар его кожи, то, как тонкие, но мужественные пальцы переплетаются с моими. Руки, как у хирурга, однажды пришло мне в голову. Руки Кристиана. Дыхание перехватывает. Я не должна позволять ему держать себя за руку, не сейчас, не после всего, но я не отстраняюсь. Поднимаю глаза вдоль рукава его пиджака к лицу, к его серьезным зеленым глазам с золотистыми крапинками. И на мгновение скорбь притупляется.

– Ты выдержишь, - шепчет он у меня в голове.

«Блюбелл» больше не голубой. Огонь превратил автомобиль Такера «Шевроле ЛУВ» 1978 года в смесь черного, серого и ржаво-оранжвого, стекла разбились от жары, шины пропали, салон же забит тошнотворно-черными металлом, расплавившимися пластмассой приборной доски и обивкой. Глядя на это, сложно поверить, что еще пару недель назад моим любимым занятием было кататься в этом старом фургоне с опущенными стеклами, позволяя пальцам скользить по воздуху, украдкой бросать взгляд на Такера просто потому, что мне нравилось смотреть на него. Здесь все и случилось, на этих потрепанных, пахнущих плесенью сиденьях. Здесь я влюбилась.

А теперь все сгорело.

Такер смотрит на то, что осталось от «Блюбелл» с горечью в темно-голубых глазах, одна его рука лежит на опаленной крыше, словно он говорит свое последнее «прости». Я беру его другую руку. С тех пор, как мы пришли сюда, он был не разговорчив. Мы провели день, гуляя по сгоревшей части леса в поисках Мидаса - лошади Такера. Часть меня думала, что это плохая идея, возвращаться сюда на поиски, но когда Такер попросил меня подвезти его, я согласилась. Понимаю, он любил Мидаса не только потому, что этот конь был чемпионом в родео, а потому, что Такер присутствовал при его рождении,

видел его первые неуверенные шаги, обкатывал и тренировал его, они вместе проехали почти все дороги в Титон Каунти. Он хочет знать, что с ним случилось. Окончательно.

Я знаю это чувство.

В одном месте мы наткнулись на тушу лося, почти превратившуюся в пепел, и на какой-то ужасный момент я решила, что это был Мидас, пока не увидела рога, но это было все, что мы нашли.

– Прости, Так, - говорю я. Знаю, что не могла спасти Мидаса. Я никак не могла вытащить и Такера, и взрослого коня из горящего леса в тот день, но я все равно по-прежнему чувствую себя виноватой.

Его рука сжимает мою. Он поворачивается и демонстрирует мне легкие ямочки.

– Эй, не извиняйся, - говорит он. Я обвиваю руки вокруг его шеи, и он тянет меня ближе.
– Это я должен извиняться, что притащил тебя сюда. Это удручает. Мне кажется, что сейчас мы должны были бы праздновать. Ты, кстати, спасла мне жизнь.
– Он улыбается, в этот раз уже настоящей улыбкой, наполненной теплом, любовью и всем тем, о чем я мечтала. Я наклоняю его лицо вниз, находя утешение в том, как его губы движутся по моим, в стуке его сердца под моей ладонью, в постоянстве и силе этого мальчика, который украл мое сердце. На минуту позволяю себе раствориться в нем.

Я не выполнила свое предназначение.

Пытаюсь отогнать от себя эти мысли, но это не так просто. Что-то скручивается во мне. Сильный порыв ветра толкает нас, и усиливается дождь, который до этого слегка моросил. Дождь идет уже три дня, со дня пожара. А еще очень холодно. Этот влажный холод тут же проникает под пальто. Туман покрывает все пространство между чернеющими деревьями.

Вообще-то напоминает ад.

Дрожа, я отстраняюсь от Такера.

Боже, мне пора лечиться, думаю я.

Конечно. Уже могу представить себя рассказывающей свою историю психиатру, вытянувшись на кушетке и говоря, что я немножко ангел, что у всех, в ком течет ангельская кровь, есть предназначение на земле, которое нужно выполнить, и что однажды я наткнулась на падшего ангела. Ангела, который буквально отправил меня в ад где-то на пять минут. Который пытался убить мою мать. И что я боролась с ним чем-то вроде волшебного сияния. Затем мне пришлось улететь, чтобы спасти мальчика от лесного пожара, только я не спасла его. Вместо него я спасла моего парня, но получилось так, что тот мальчик и не нуждался в спасении, потому что он тоже немножко ангел.

Да уж, почему-то мне кажется, что первый же мой визит к психиатру закончится смирительной рубашкой и белой мягкой палатой.

– Ты в порядке?
– тихо спрашивает Такер.

Я не рассказала ему про ад. И про Черное Крыло. Потому что мама сказала, что если знать про него, то ты с большей вероятностью можешь привлечь его внимание. Не знаю точно, как это работает.

Я многого ему не рассказала.

– Все хорошо. Я просто… - Что? Что я? Безнадежно запуталась? Совсем не в себе? Навеки обречена?