Связной
Шрифт:
На него уставились двое мальчишек, которые сидели на заборе, пытаясь понять, откуда шум. Несколько секунд они изучали друг друга, Поляков тихо приподнялся, и, как только приложил палец к губам, пацаны пронзительно засвистели и заорали:
– Вон он! Здесь, вон там, вон!
Стараясь не бежать, Поляков сорвался в сторону улицы, но вдруг из низенькой пристройки возник какой-то татарин с бляхой, видимо дворник, и, что-то ласково шепча, цепко обхватил Полякова сзади за пояс. Тот дернулся изо всех сил, выгнулся, но татарин, весело лопоча, приподнял его над землей и закружил. Вырваться не было никакой возможности, мальчишки неистово визжали,
– Ая-яй!
Поляков выстрелил в третий раз.
– Айя-я-я-яй… Тиха, тиха, тиха, – татарин аккуратно поставил Полякова на уголь и посмотрел себе на живот. Поляков, спотыкаясь, бросился прочь.
– Тиха, тиха, – сказал татарин, пошел было следом, но рухнул наконец в угольную пыль.
МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ
ЧТО ПИСАЛИ О СЕРГЕЕ БОДРОВЕ
В наше кино пришел человек, которому суждено стать олицетворением Времени и Поколения.
И очень хорошо, что Бодров-младший не артист. Игра ему противопоказана. Он должен просто быть. И если в «Кавказском пленнике» органичность этого кинобытия оказалась убедительнее блистательного таланта Олега Меньшикова, то в «Брате» с Бодровым сопоставить некого.
Говорить о фильме – значит, говорить о нем.
И уже говорят.
Особой критике подвергается эпизод, в котором юный Багров-Бодров грубо пресекает нагловатую попытку кавказцев проехать без билета в питерском трамвае. До смерти испугав воинствующих безбилетников, парень и произносит то самое слово, употребление которого считалось прерогативой рыночных торговок.
3Причем – и это особо настораживает противников фильма – никакого режиссерского осуждения ни здесь, ни после произнесения фразы не следует.
<…>
<.:'.>
На основании этого создателей ленты обвиняют в пропаганде межнациональной розни и едва ли не в фашизме. Между тем в вещах, раздражающих наших «пи-си», и проявляется поражающая новация этого фильма и этого характера.
Надо быть уж очень озабоченным проблемами современных межнациональных отношений, чтобы не разглядеть, на мой взгляд, главное в характере, открытом Балабановым и Бодровым.
Данила Багров из «Брата» – это Мачек Хелмицкий из шедевра Анджея Вайды, фильма «Пепел и алмаз». Их роднит чувство неразделенной любви к Родине.
Разница между ними, разумеется, тоже есть. И существенная. Но она – тема отдельного разговора. Сейчас важнее увидеть общность.
В 1958-м Збигнев Цибульский стал символом той романтической трагедии, в которую География превратила Историю послевоенной Польши.
В 1997-м у Сергея Бодрова-младшего есть все основания стать олицетворением той драмы, что произошла в результате исторических изменений отечественной географии.
Сергей Лаврентьев, Культура
Данила – мастер. Настоящий профи в области убийства. Как и всякий настоящий профи, уверен в ремесле и охотно пускает его в ход в форсмажорных ситуациях. При этом он русский,
Довольно соблазнительно было увидеть в нем кавказского пленника на гражданке. Изящная экстраполяция, как многие досочиненные критиками сюжеты. Взяв Сережу Бодрова с его ничего не выражающим полусонным взглядом и кошачьей органикой, Алексей Балабанов, конечно, купил всех. Вот она, главная жертва преступной резни: полумальчик-полутруп.
Вот она, судьба: Жилин – Данила. Тем более – война в анамнезе.
Но не мог человек произойти от обезьяны – просто потому, что не было у обезьяны такой задачи.
Не мог Данила произойти от Жилина. Драматургия другая. «Кавказский пленник» – придуманное кино. История и герои были ловко сочинены, и сюжет их – тупиковый. «Брат» – кино стихийное. Эти осадки – не из литературных лепных облаков. Они из грязных, рваных, насыщенных ядовитыми испарениями туч жизни, житухи, жития – здесь и сейчас.
Традиционная литература требует от героя биографии, а от поступка – нравственного резюме. В них, как правило, заключена идея. Жизнь уже не требует от человека биографии, а от поступка – даже мотива.
Стихийность «Брата» – в чисто природном отсутствии идеи как организующего начала. И здесь он в стороне от русского искусства, над которым идея довлеет, как луна над приливом. В этом смысле кино с совершенно русским героем – совершенно нерусское. Если исходить из того, что это – кино.
Однако «Брат», повторяю, – похож на кино, и замечательно похож. Но на самом деле – это объективное явление, обязанное своим фактом не столько Балабанову, сколько освобожденной стихии российских комплексов.
Неуязвимый Данила с его ирреальными приключениями, зыбкая концовка на рассвете, на грани пробуждения, когда образы в подкорке истаивают, редко оставляя в памяти цельную картину, но всегда, порой на годы, фиксируя состояние (страха, утраты, счастья или могущества), – все это глюки, игра подсознания.
Сон крутой и свободной России о суперкрутой и суперсвободной Америке. Сон родного беспредела о беспределе американском. Сон, в который мы все погружены не первый год. <…>
В последнем десятилетии не помню другого русского кино, где была бы так непосредственно отрефлексирована сновидческая стихия новой России.
<…> Балабанов называет это шагом в сторону жанра. Как угодно. Я бы лично назвала это еще одним шагом в сторону Замка. Без кавычек. Нашего самопального Замка как символа пережитых психических травм. Которые у нас с Данилой, и с Балабановым, и с «Наутилусом», и с программой «Взгляд» – одни на всех.
Алла Боссарт, «Сеанс»
<…> Фильм, лишенный в своей основе больших амбиций, вдруг стал чуть ли не манифестом нашего новейшего кинематографа (ситуация нынешней идейной и эстетической пустыни не оправдывает явно завышенных оценок). Манифестом, который встречен многими изданиями с восторгом. Декабрьский «Кинопарк»: персонаж Сергея Бодрова-младшего «признали новым национальным героем… Произошло то, чего так ждали от кино: имя главного героя стало нарицательным. Появилось лицо у целой армии молодых людей, пытающихся найти себя в большом городе». И от этого, честно говоря, тошно.