Сын Авонара
Шрифт:
Дрожащая, осипшая, от боли едва способная соображать, я упала на пол и уронила голову на кровать, стараясь взять себя в руки. Я не разговаривала с Кейроном с прошлого вечера, с того момента, как они сотворили это новое изуверство, и пока тянулись часы молчания, я начала бояться, что он умер. Его глаза. Его язык. Его ласковые руки. О боги, сжальтесь…
Перемены в освещении за высоким окном доказывали, что время не остановилось. Пришло утро. Кто-то принес поднос, поставил у двери. Я даже не шевельнулась. Судя по свету, время перевалило за полдень. Поднос исчез. Только когда
– Я здесь, – отозвалась я, заполняя сознание приготовленными для него образами, надеясь и молясь, чтобы он нашел во мне хотя бы ничтожное утешение, мысли о саде, о поездках на прекрасном коне, о горах и свете зари, о моих руках, обнимающих его. Но все мои старания ни к чему не привели. Я думала, знаю самое худшее, что случилось, но я ошибалась.
«Они схватили Мартина и остальных. Говорят, сделают все необходимое, чтобы заставить их сознаться в предательстве. Я слышу их крики…» Голоса в моей голове стали свинцовыми, словно море под грозовыми тучами, мертвыми, словно поле после битвы, безрадостными, как руины Ксерема. Даже в самые худшие ночи этой зимы Кейрон не был так близок к отчаянию. «Они говорят, что сделают то же самое с тобой. Говорят, у них есть доказательства, что ты убийца, и тебя за это повесят. О боги, Сейри…»
– Они не тронут меня, Кейрон. Эвард дал Томасу слово. – Я сжимала деревянную раму кровати, пока не поняла, что дерево вот-вот треснет. – Мы с Коннором будем в безопасности в Комигоре. Никто не сможет причинить нам зло.
«Остальные не представляют того, что эти люди сделают с ними. Они пытаются сопротивляться, словно от этого что-то изменится».
– Они понимают, Кейрон. Они осознавали опасность, так же как и я. Ты позволил нам выбрать свой путь. Мы взрослые люди, и мы выбрали тебя. Это были не просто слова, той ночью у Мартина.
«Я должен был уехать из Лейрана».
– Мартин давно понял, что, когда популярность Эварда пойдет на убыль, его собственная жизнь не будет стоить и ломаного гроша. Но даже если бы было иначе, мы сделали выбор, и никто из нас ничего не изменит. Это жизнь, Кейрон, жизнь, которой мы хотели, и ты должен позволить нам принять ее, как ты принимаешь свою.
Именно это, разумеется, и было причиной, по которой я не стала кричать, требовать, чтобы он использовал свою магию ради нашего спасения, хотя всеми фибрами души я чувствовала: самое ужасное впереди. Как можно убедить любимого человека предать самого себя? Он сделал выбор, а я его жена, я обещала поддерживать его на жизненном пути. Только я не знала, смогу ли.
20
Четвертый год правления короля Эварда, конец зимы
В день суда я проснулась на заре и, как обычно, обнаружила Кейрона на краю своего сна.
– Сегодня я буду рядом с тобой, – сказала я. «Мне хотелось бы, чтобы ты не ходила».
Я понимала почему. Он боялся, что я навлеку на себя еще большие неприятности, когда увижу, как с ним обошлись. Он не понимал, что я уже знаю.
– Ты же знаешь, я должна получить возможность заговорить. Я скажу им, если ты
«Они не залепили мне уши, я, по крайней мере, смогу услышать твой голос».
– Вот видишь? Они думают, что сделали с тобой самое худшее.
Я едва узнала Кейрона, когда его привели в зал суда. Меньше чем за два месяца сильный величественный мужчина, которого я знала, превратился в сгорбленное, слепое пугало, на него были навешаны такие кандалы и цепи, что он с трудом дотащился до скамьи подсудимых. Как, по их мнению, он сможет продержаться все заседание? Они закрыли то, что осталось от его глаз, куском ткани, дабы не оскорблять взоры публики, но почерневшие, искореженные клешни, которые были когда-то руками целителя, были выставлены напоказ для общего успокоения. Мне было невыносимо видеть это изувеченное тело, но смотреть в другую сторону я не могла. Как только он остановился, я ощутила его присутствие в моих мыслях.
«Ты здесь?»
«Да». Просто думать было сложнее, чем говорить вслух.
«Где? Я тебя не вижу… из-за этой тряпки…»
«Через зал, слева от тебя, в окружении шести воинов с каменными лицами, готовыми защитить меня от твоего дьявольского влияния». Я зашлась кашлем и увидела, что его голова слегка повернулась в моем направлении.
«Хорошо, что ты так далеко. Если тогда в Тредингхолле ты заявила, что от меня несет скотным двором… нос у меня в порядке, как прежде, но уж лучше бы он не чувствовал».
«Все это время я виделась только со жрецами и следователями, кажется, с тех пор мое представление о дурных запахах несколько изменилось».
«Хорошо сказано».
«Как радостно видеть тебя. Кажется, ты выглядишь весьма колоритно, знаешь, как злой пират».
«Думаю, тебе кажется».
«Я вижу то, что есть». Должно быть, мои истинные чувства угадывались за словами. Не будет никаких чудесных побегов. Он едва двигается.
«Не мучай себя, любовь моя. Все не так плохо, как может показаться».
«Но я не могу тебе помочь».
«Напротив. Ты моя жизнь. Не смотри на меня совсем. Загляни поглубже внутрь себя, посмотри на ту красоту, которую ты сохранила, на жизнь, которая заключена в тебе, искру, принадлежащую только тебе. Они не смогут добраться до всего этого. Именно там живет твоя любовь, которую ты можешь отдавать и забирать по своему желанию. Ты сохранила меня там, за что я благодарю всех духов земли и небес, они не смогут добраться до меня, пока я живу в тебе».
Я очень хотела поверить ему.
На Кейрона вдруг напал приступ изнурительного кашля. Из угла рта потекла струйка крови, и сидевшая рядом со мной молодая женщина закричала: «Кровь рабов дьявола!» Подруги принялись обмахивать ее веерами, а какой-то молодой дворянин потребовал, чтобы голову Кейрона закрыли, тогда мерзостное создание не сможет пугать дам. Потребовалось какое-то время, чтобы успокоить толпу.
«Очень сложно понять, что творится. Ты должна рассказать мне, кто здесь и что означает все это волнение. Полагаю, это как-то связано со мной».