Сын башмачника. Андерсен
Шрифт:
Россия немыслима уже без его сказок. Трудно найти писателя, не испытавшего его влияния. Из прошлого века до Андрея Платонова тянется его нить в русской литературе... Для меня он самый русский сказочник...
Когда я бродил в августе 1996 года по равнодушно-гостеприимным улицам Копенгагена, розы улыбались мне... Цветы, розы — в Дании повсюду... В одном дворе я видел, как мусорные ящики окружены розами — датчане любят и ценят красоту... Эти бесконечные цветы Дании — тёплые кусочки солнца... И даже в русском посольстве в Копенгагене царствуют розы. Они же президентствуют и рядом, в американском посольстве...
На одной из улочек я встретил Андерсена — в котелке, с улыбкой розы на устах. За ним бежали мальчишки и кричали:
— Орангутанг! Орангутанг!! Орангутанг!!!
Шёл конец второго тысячелетия.
Да, он был похож на орангутанга... И — что???
И я вспомнил Антона Чехова: в Ялте на своём каменистом участке он сажал розы. Чехов любил Ганса Христиана Андерсена — и лучшее его издание — четырёхтомник в переводах А. и П. Ганзен Антон Павлович подарил Таганрогской библиотеке, городу своего детства. Этот четырёхтомник до сих пор лучшее за пределами Дании издание Ганса Христиана Андерсена. Я перечитываю его чаще других книг... В последнее время — чаще Чехова. Ибо — как это ни странно — в сказках Андерсена весь Чехов: и дядя Ваня и три сестры...
И за моим любимым Чеховым бежали злые ялтинские мальчишки и нагло кричали ему вслед:
— Чешка! Чешка!!! Чешка!!!
Я отогнал мальчишек от Андерсена, и он подарил мне свою улыбку... Но я не мог сказать ни слова... Я растерялся. В подарок за молчание я получил розу.
Её тонким стволиком я и написал эту странную книгу...
— Здравствуйте, Ганс Христиан Андерсен! Я принёс вам розы...
ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА
К каждому Андерсен приходит по-своему... Но он приходит, и нет силы, способной помешать этому; даже если дверь крепко закрыта, ангел-хранитель осторожно приоткрывает её и впускает лучшего сказочника всех времён.
Он постучался ко мне зимой 1959 года, вышел из снега, бредущего наискосок, и ласково погладил по щеке.
Он вышел в образе моей тёти Александры Михайловны. Мы чистили с матерью снег во дворе, а снега было много. До сих пор, когда я прихожу на Песчаную улицу летом, удивляюсь: почему же не идёт снег?
Мы спустились в полуподвал, где жили, а точнее — обитали с матерью и бабушкой. Рядом, в такой же маленькой комнате, жили соседи. Мы очень ценили это жильё, потому что раньше, на Беговой, наше оконце выходило в коридор, а не на улицу, хлеб там за ночь покрывался плесенью, у меня начинался туберкулёз, и Господь помог нам получить комнатку чуть получше.
Должно быть, бабушка хорошо ему молилась.
Тётя привезла «Дюймовочку». Тогда в нашем Советском Союзе, несмотря на нищету, издавали детские книги по низкой цене.
Я открыл книгу... С тех пор Дюймовочка — самый настоящий для меня человек, гораздо «настоящее», чем все остальные люди. Я мечтал пойти в школу, где рядом со мной будет сидеть Дюймовочка.
И иллюстрации оживали во мне по вечерам, когда выключали свет. Я плыл с Дюймовочкой по реке, спасал её
И с тех пор я слышу, как разговаривают снежинки во время полёта, — это первое, что подарил мне Андерсен. Потом я научился чувствовать, как больно снежинкам ложиться на асфальт, который мы с матерью очистили от снега, делая свою зимнюю работу.
Проходили весны и зимы, Андерсен незримо присутствовал рядом — во дворе, за партой в школе, во время футбола он болел за меня. Он не просто был рядом, а постепенно учил меня понимать, что говорят по ночам ветки месяцу. Много лет спустя я научился понимать, что в домах, где не читают Андерсена, часто болеют дети и взрослые живут в несчастье, хотя и в довольстве. Он был величайшим врагом пошлости, а спастись от неё можно было, только построив свой мир, совершенно свой, из сделанных именно тобою кирпичей, по твоей мечте, а не по проекту из доступной книги...
Я выучился в его школе, хотя не ведал об этом. Я узнал, как тяжко дождю понимать людей, позабывших дома зонты, и от моей улыбки расцветал кактус на третьем этаже, моё детство, нищее, совершенно нищее, но такое счастливое, тонуло то в реке материнских волос, то в реке снега, то в потоках ливня или солнечного света...
В деревне, куда я иногда отправлялся, я сочувствовал дровам, которые продрогли на улице и мечтали поскорее пробраться в печь, ветер больно кололся о частокол огорода, и я заговаривал его раны, а ночью я обрезал кусочек луны и делился им со знакомым голодным мышонком, летом ромашки были как микрофоны других цивилизаций, иных планет и эпох, я мог услышать от одной ромашки голос динозавра, который жил миллионы лет назад, а от другой — смех Дюймовочки, той самой...
А в городе в это время булыжники мечтали, чтобы на них росли цветы и лужи приходили к ним в гости; по утрам я так ясно слышал, как первый солнечный луч звенит, столкнувшись с последним лунным лучом.
Я же навсегда знал, что всякий василёк может поведать сказку, если полюбит тебя, а гриб знает любую тайну леса и хранит их все под своей великолепной шляпкой, а ворон больше всего на свете ценит прикосновение облаков. Однажды я даже видел, как плачут муравьи в разрушенном кем-то муравейнике, и всё чаще вспоминал афоризм моего сказочника: «Не беда появиться на свет в утином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца».
Я легко могу представить себе людей, не читающих Л. Толстого и Ф. Достоевского, таковые есть даже среди писателей, но никакая богатая фантазия, на мой взгляд, не представит себе человека, не знающего Ганса Христиана Андерсена.
Самая лучшая автобиография, когда-нибудь написанная в мире, — «Гадкий утёнок»... Мне ближе андерсеновское название — «Безобразный утёнок».
Для детей слово «гадкий» — не самое лучшее.
В 1895 году в Санкт-Петербурге, в типо-литографии и переплётной С. М. Николаева, вышел четвёртый, последний том собрания сочинений Андерсена. В четвёртый том вошли приложением и два портрета Андерсена, гравированные на дереве В. В.Матэ. Определением Учебного комитета Министерства народного просвещения это издание было рекомендовано для приобретения в фундаментальные и ученические библиотеки средних учебных заведений.