Сын гетмана
Шрифт:
– Не хотим опять быть преданы в руки татар! – раздался голос бояр. – Чем Тимофей не зять князю? Он храбрый воин и будет доблестным его преемником. Отдавай, князь, свою дочь за гетманова сына, его любит народ, о его подвигах говорит вся страна, только ты один не хочешь сознаться, что лучшего зятя тебе не найти.
– Я должен тоже присоединить свою просьбу к просьбе бояр, – сказал митрополит. – Вера русская ближе к нашей, чем католическая. Мы братья с русскими по духу и должны сочувствовать им, так как они борются за родную нам веру. Народ сильно не одобряет твоей дружбы с ляхами, князь, и если ты воспротивишься, кто знает, чернь может возмутиться, посадить на престол храброго Тимофея, а тебя навсегда изгнать
Василий слушал слова митрополита с затаенным гневом. В другое время он не допустил бы таких резких возражений, но теперь он знал, что во всем собрании не найдется ни одного боярина, который бы отнесся к нему доброжелательно. Он утомился в этой бесплодной борьбе и предчувствовал, что стоглавая гидра, которую он давил сто лет, поднимется и задушит его, задушит жестоко, безжалостно, не вспомнив ни одного благодеяния, доставленного им стране, поставив ему в вину каждую ошибку, как бы она ни была ничтожна. Он и не думал бороться с этим грозным призраком, он хотел только отдалить роковую минуту, купить себе хотя временное спокойствие какой бы то ни было ценой.
Слова митрополита вызвали шумное одобрение. Князь несколько раз призывал к молчанию, но его не слушали, каждый старался поделиться своими впечатлениями, каждый по-своему выяснял сказанное.
Василий старался приветливо улыбаться, но сурово сдвинутые брови и блестевший из-под них далеко не ласковый взгляд напоминали волка, загнанного в западню. Он дал утихнуть волнение и тогда смиренно произнес:
– Я готов исполнить волю народа моего; но спасет ли это нас от диких, необузданных гостей и их насилий? Не лучше ли снестись с наияснейшим королем польским и, получив от него подкрепления, двинуть к границам все наши военные силы?
Услышав эти слова, медленно поднялся с своего места великий вистерник, величавым движением протянул он свой позолоченный жезл вперед, указывая в окно на полуразрушенные силуэты дворцов и зданий, на разоренные окрестности города, и проговорил:
– Два года тому назад наша столица цвела, утопая в роскоши садов, богатых пажитей и нив. Тогда легче было собрать силы и крепкое войско и двинуть его навстречу врагу. Но тогда князь надеялся на своих друзей ляхов, допустил врагов опустошить страну, разгромить и сжечь столицу. Каких же воинов даст теперь наша страна, когда она не оправилась еще от опустошения, когда у нее не хватает рук для возделывания полей, когда чуть не половина населения томится в татарской неволе? Нет, князь, поздно думать о войне, – заключил он, – следует отбросить ложную гордость и смириться перед победителем.
Князь побледнел от волнения, закусил губу, но через минуту овладел собой и сказал:
– Пусть будет по-вашему: для блага страны я готов пожертвовать дочерью!
При этих словах он три раза стукнул жезлом об пол в знак того, что заседание закрыто. Все шумно встали со своих мест, не наблюдая при этом обычного чинного спокойствия, предписываемого этикетом.
На широком княжеском дворе кучка бояр столпилась около Георгицы.
– Долго ли будем мы терпеть козни этого волка? – говорили они. – Сегодня он говорит одно, а завтра делает другое, лучше и вправду посадить на престол храброго Тимофея.
Георгица насмешливо покачал головой.
– Тогда мы угодим из пасти волка в пасть медведя, – проговорил он иронически. – Волк грызет нас подчас волчьими зубами, а медведь сразу раздавит всех своею медвежьею лапой: я не знаю, что хуже. Я предложил бы другое, дорогие товарищи, – проговорил он почти шепотом, осторожно озираясь. – Пусть волк с медведем породнятся между собою и мнят себя в безопасности. А мы тем временем потихоньку натравим на них их врагов да и стряхнем с себя обоих.
– А потом что? – осведомился великий вистерник, с недоверием посматривая на своего товарища.
– А потом изберем из среды своей
Великий вистерник пытливо посмотрел в глаза своему собеседнику и, обращаясь к остальным боярам, проговорил:
– Сладкие речи, давно мы их слышали, да только власть-то такая сила: кто до нее доберется, тотчас об них и забудет.
Все поняли намек и, двусмысленно улыбаясь, стали расходиться, а Георгица, злобно смотря вслед удалявшемся вистернику, прошептал про себя:
– Попомнишь ты эти сладкие речи, на первом на тебе испробую силу власти.
Через несколько дней Яссы готовились к торжественному приему жениха. Тимош шел один с казаками; по просьбе будущего тестя он оставил татар в Польше. На границе его встретило почетное посольство с двоюродным братом князя Василия во главе.
Тимоша сопровождал Иван Выговский, правая рука гетмана; сам Богдан остался в Чигирине.
Жаркий, знойный день не помешал господарю соблюсти со всей торжественностью обряд встречи. Почти за час до прибытия жениха он уже был за городскими воротами, окруженный необычайным великолепием и пышностью. Конница в богатых золоченых латах и крылатых касках блистала на конях, покрытых роскошною сбруею. Великолепные попоны княжеского и боярских коней переливались на солнце драгоценными украшениями. Разноцветные страусовые перья на шапках, дорогие аграфы, тяжелые пояса, ценностью в целое состояние, бархат, атлас, серебро и золото, все это переносило в какой-то сказочный мир; тысячная толпа, высыпавшая за город встретить жениха, свидетельствовала о популярности его во всей Молдавии и придавала торжеству оттенок чего-то грандиозного, чего-то такого, что невольно заставляло сильнее биться сердце каждого из присутствовавших.
Наконец давно ожидаемый гость показался вдали со своею свитою. Князь Василий слез с коня и пешком, сопровождаемый высшими своими сановниками, пошел к нему навстречу.
Тимош был одет до чрезвычайности просто, в обыкновенном синем казацком кафтане прекрасного тонкого голландского сукна, в широких бархатных шароварах темно-малинового цвета, спускавшихся волнистыми складками на высокие блестящие казацкие сапоги с большими серебряными шпорами. Под мышкой он держал высокую смушковую шапку с бархатным верхом цвета шаровар. Через плечо на ремне висела сабля, подаренная ему султаном Калгой, с драгоценной рукоятью, осыпанной алмазами, изумрудами и рубинами, а за широким поясом из массивных золотых блях висел кинжал затейливой венецианской работы, весь усыпанный дорогими каменьями. Этот простой наряд как-то особенно изящно обрисовывал стройную фигуру молодого казака, а его скромный, немного смущенный вид составлял резкую противоположность с горделивой фигурой посматривавшего на него свысока князя. Приблизившись к господарю, Тимош упал перед ним на колени, но тот милостиво поднял его, поцеловал в лоб и громко проговорил, осматривая его с головы до ног:
– Любезный сын наш! Вижу, что ты закалился в бою, стал таким красавцем и молодцом, что, пожалуй, Локсандра и не узнает тебя.
Похвала будущего тестя застала Тимоша врасплох. Простодушный юноша не ожидал такого ласкового, сердечного приема и еще более смутился. Он почувствовал себя вдруг виноватым перед этим человеком и, несмотря на свои двадцать с лишком лет, вспыхнул, как красная девица. На помощь к нему подоспел находчивый Выговский.
– Наисветлейший князь, – проговорил он, – господарь всей Молдавии, не осуди нас, скромных казаков, если мы не сумеем вполне выразить тебе нашу приязнь, нашу готовность всегда и во всем служить стране твоей. Великий гетман всей Украины шлет тебе свой братский привет и поклон и просит тебя держать в любви сына его Тимофея. Он готов во всякое время помогать тебе против врагов твоих, кто бы они ни были, и просит тебя быть уверенным в его любви к тебе.