Сын Китиары
Шрифт:
– Я. – Слова застряли у Палина в горле. Он был смятен, напуган и дико взволнован. Взглянув на дверь, он почувствовал, что тень надвигается на его сердце. – Но Королева? Разве мы не закроем Дверь?
Рейстлин покачал головой:
– Нет, ученик.
– Нет? – Палин посмотрел на Рейстлина с тревогой.
– Нет. Это будет мой подарок для нее, чтобы доказать мою преданность, – доступ в мир. А мир будет ее даром мне. Она будет править здесь, а я… буду служить. – Губы Рейстлина сжались в безрадостной усмешке.
Чувствуя ненависть и гнев в ослабевшем теле, Палин задрожал.
–
– Ты сказал мне, чтобы я говорил правду. – Палин отпрянул от Рейстлина, с облегчением чувствуя освобождение от горячего прикосновения, но в то же время, непонятно почему, желая ощутить его вновь. – И я скажу. Я боюсь! За нас обоих! Я знаю, что я слабый… – Он склонил голову.
– Нет, племянник, – тихо сказал Рейстлин, – не слабый, а только молодой. И ты всегда будешь бояться. Я научу тебя владеть своим страхом, использовать его силу. Заставлять его служить тебе, как ничто другое.
Палин увидел, что лицо дяди выразило бесконечную нежность. Образ юноши в черной мантии померк в блестящих золотистых глазах, сменившись жгучим желанием, жаждой любви. Теперь Палин сжал руку Рейстлина.
– Пойдем домой! Комната, которую отец приготовил для тебя, по–прежнему там, в трактире. Мама сохранила дощечку со знаком волшебника на ней. Она спрятана в ящичке из палисандрового дерева, но я ее видел. Как часто я держал ее и мечтал об этом! Пойдем домой! Научи меня тому, что знаешь! Я буду почитать и уважать тебя! Мы сможем путешествовать. Покажи мне чудеса, которые видел сам…
– Домой, – Рейстлин так произнес это слово, словно пробовал его на вкус. – Домой. Я тоже часто мечтал об этом, – глаза обратились на стену, призрачно блестя, – особенно с приходом рассвета… Да, племянник, – улыбнулся Рейстлин, – думаю, что поеду домой вместе с тобой. Мне нужно время, чтобы отдохнуть, восполнить силы, избавиться от… старых мечтаний.
Палин увидел, как темнеют глаза Рейстлина от воспоминания о боли. Кашляя, Рейстлин оперся на руку племянника. Палин осторожно помог
Рейстлину подойти к креслу. Жезл Палин прислонил к стене. Устало опустившись в кресло, чародей жестом попросил Палина налить еще вина.
– Мне нужно время… – продолжал он, смочив губы вином. – Время, чтобы обучить тебя, мой ученик. Время, чтобы обучить тебя… и твоих братьев.
– Моих братьев? – удивился Палин.
– Конечно, мальчик. – Рейстлин посмотрел на Палина с усмешкой. – Мне нужны генералы для моих легионов. Твои братья будут идеальными…
– Легионов?! – воскликнул Палин. – Я не это имел в виду! Ты должен вернуться домой и жить с нами в мире и спокойствии. Ты заслужил это! Ты пожертвовал собой ради мира…
– Я? – оборвал Рейстлин. – Я пожертвовал собой ради мира? – Верховный маг захохотал страшным, ужасающим смехом, от которого тени в лаборатории бешено заплясали, как дервиши. – Это – то, что они обо мне сказали? – Рейстлин смеялся, пока не задохнулся. Приступ кашля сильнее, чем до этого, обрушился на него.
Палин беспомощно смотрел, как дядя корчится от боли. Палин все еще слышал издевающийся смех, звенящий
На платке, на дядиных руках и мертвенно–бледных губах была кровь. Отвращение и ненависть поднялись в Палине, но он подошел ближе, вынуждаемый ужасными чарами преклонить колени перед дядей.
– Знай, Палин! – с усилием, чуть слышно прошептал Рейстлин. – Я пожертвовал собой… собой… ради… себя! – Откинувшись на спинку кресла, он вздохнул. Дрожащей, испачканной в крови рукой он схватился за белую мантию Палина. – Я видел… чем я должен… стать… если одержу победу. Ничем! Это… был… конец. Выродиться… в ничто. Мир… мертв. Этим путем, – его рука слабо указала на стену и ужасный бассейн, глаза лихорадочно сверкнули, – был… все–таки… шанс для меня… вернуться…
– Нет! – закричал Палин, пытаясь вырваться из рук Рейстлина. – Я не верю тебе!
– Почему нет? – Рейстлин пожал плечами, голос его окреп. – Ты сам говорил им. Не помнишь, Палин? «Человек должен ставить магию на первое место, а мир – на второе…» Так ты сказал им в Башне. Мир значит для тебя не больше, чем для меня! Никто не имеет значения – ни братья, ни отец! Магия! Власть! Это все, что значит что–нибудь для тебя и меня!
– Я не знаю! – Руки Палина вцепились в Рейстлина. – Я не могу думать! Отпусти меня! Отпусти… – Руки его бессильно упали, он спрятал лицо в ладонях. Слезы брызнули из глаз.
– Бедный мой, – сказал Рейстлин. Положив ладонь на голову Палина, Рейстлин нежно гладил каштановые волосы.
Палин плакал. Он был один, совсем один. Ложь, все лгут! Все лгали ему – отец, маги, мир! Что же имело значение, в конце концов? Магия. Это все, что у него было. Дядя прав. Жгучее прикосновение тонких пальцев, мягкая черная бархатная мантия, мокрая от его слез, запах розовых лепестков и пряностей… Это будет его жизнью… Это да горькая пустота внутри, пустота, которую весь мир не сможет заполнить…
– Плачь, Палин, – тихо сказал Рейстлин. – Плачь, как когда–то плакал я, очень давно. Потом ты. поймешь, как понял я, что это бесполезно. Никто» не услышит, как ты рыдаешь один в ночи.
Палин поднял заплаканное лицо.
– Наконец–то ты понимаешь, – улыбнулся Рейстлин. Он убрал мокрые волосы с лица Палина. – Возьми себя в руки, мальчик. Нам пора идти, пока не пришла Темная Королева. Нам много нужно сделать…
Палин посмотрел на Рейстлина спокойно, хотя тело еще дрожало, а глаза покрывала пелена слез.
– Да, – сказал Палин. – Наконец я понимаю. Кажется, слишком поздно. Но понимаю. И ты не прав, дядя, – проговорил он дрогнувшим голосом. – Кто–то слышал твой плач в ночи.
Встав на ноги, Палин твердо посмотрел на дядю:
– Я закрою Дверь.
– Не будь дураком! – презрительно усмехнулся Рейстлин. – Я не позволю! Знай это!
– Я знаю, – сказал Палин, прерывисто вздохнув, – ты будешь мне мешать…
– Я убью тебя!
– Ты… убьешь меня… – голос Палина почти не дрогнул. Он повернулся и протянул руку за жезлом, который стоял рядом с креслом Рейстлина. Свет кристалла вспыхнул белым холодным светом, когда он взял жезл.