Сын пламени
Шрифт:
«Нет. Я не поверю в то, что это о тебе говорили рельмы…»
Не хотелось теперь возрождать в памяти образ того холодного волчонка, того мальчика, сына Ганнуса с отравленной душой. Но этот его голос – низкий, почти взрослый, такой обреченный – пробивался сквозь все защитные барьеры в сознании Сильфарина и звучал всё громче, все отчётливее. Особенно это его ледяное и равнодушное: «Твой ход, брат». Или равнодушие было лишь укрытием? Может быть, все-таки что-то тёплое и светлое шевельнулось в сердце Рагхана, когда он произнёс эти слова, отпуская на волю схваченную в цепкие волчьи лапы
А сам он не смог. Он сказал, что его уже не спасти…
«Но ты был не прав, - думал Сильфарин. – Не прав. Или ты лгал мне. Потому что ты ещё не потерян, ничего ещё не потеряно! Ты дал мне уйти, когда мог забрать и бросить к ногам Эйнлиэта. Ты спас меня…»
Эх, вот бы поверить – по-настоящему, всей душой поверить – в то, что мальчик, назвавший себя сыном Ганнуса, просто обманывал Сильфарина своей холодностью! В то, что безразличие и вспыхивающие в глубине пустых глаз кровавые огоньки были всего лишь способом избежать жалости… Ведь такие, как Рагхан, не приемлют сострадания. Именно потому, что жаждут его в глубине души – и презирают самих себя за слабость.
Вот бы было так… И мрак, который увидел Сильфарин в душе Рагхана, превратился бы в ничто! И стена между ними рухнула бы…
Одиннадцатилетний мальчик верил в это – ему было проще в это поверить. Но он остался там, в прошлом, а здесь был только взрослый человек, который служил Рунну и должен был служить – несмотря ни на что, даже на свои собственные братские чувства. Человек, которого своны учили: «Вот меч. Он нужен, чтобы разить твоих врагов. Всех. Без пощады». Да, так они и говорили мальчику, и это вовсе не было звериной жестокостью, как казалось поначалу – это была суровая правда. «Рази. Не сомневайся никогда. Ибо меч подводит того, кто не слишком уверенно сжимает его рукоять».
Рази своих врагов…
А сын Ганнуса… Кто он для сына Рунна?
«Нет, нет, это не о тебе говорили рельмы. Ты не мог так! Ты ведь должен был бороться! Должен был. И не мог проиграть… или все-таки мог? – Сильфарин остановился, прижавшись спиной к стволу, и зажмурился. – Хочу посмотреть в твои глаза. Просто посмотреть – но так, чтобы вырвать из них этот лёд, эту пустоту, эту ложь! И убедиться, что за ними было и есть что-то живое, что принадлежит только тебе, а не твоему Хозяину. Жаль, что нельзя будет носом ткнуть тебя самого в твое же лицо и показать: вот – ты! Свободный и сильный. Не раб. – Сын Рунна сжал кулаки. – Хочу посмотреть в твои глаза. Нет, не в глаза Эйнлиэта – их я уже видел. В твои! Настоящие. Живые. Именно в твои…»
- Сильфарин?
Он вздрогнул, но оборачиваться на голос не стал.
- Зачем ты пошла за мной?
- Беспокоюсь. – Сайибик подошла и встала рядом. – Опасно тебе постоянно думать о Рагхане.
- Да, учитель…
- Шшш! – Великая бесцеремонно зажала ему рот. – Сколько раз тебе повторять: не называй меня так! Я не достойна пока называться учителем. До тех пор, пока великий Палнас не признает, что я прошла испытание. Да, я учила тебя все эти годы – и ты стал мудрее. – Она улыбнулась, и в её глазах мелькнула тёплая гордость за юношу. – Но… это немного разные вещи.
- Точно так
- Да. И, став им, он сам понял: всё, что было ранее, оказалось всего лишь подготовкой. Мы с Абхой были у Палнаса, когда Альдер вернулся и упал на колени перед Учителем, моля простить глупый поступок и принять вновь… Как он корил самого себя, как убивался! Он не заслужил такого. Но… Но зато это был уже другой Альдер. Совсем другой. – Сайибик почему-то затаила дыхание. – То был единственный раз, когда я своими глазами видела рождение подлинного Ученика. И… никогда не забуду я тот день.
- Значит, испытание ждет нас обоих?
- Да. Одно мне, одно тебе. И теперь мы помогаем друг другу готовиться.
Сильфарин усмехнулся.
- Альдер стал Учеником в семнадцать. Выходит, я уже слишком стар.
- Возраст не имеет значения, мальчик. Идем. Пора возвращаться к остальным.
Они притаились в тени деревьев и наблюдали.
На большой поляне у границы леса был почти что пир. Мужчина лет сорока (значит, рельм, а не коренной андагаэнец) со своей семьей сидел в центре, весело смеясь и часто поднимая кубок с вином. Вокруг суетились слуги: кто-то костер разжигал, кто-то устанавливал богатый шатер, кто-то играл на гуслях, развлекая господина. Из чащи, с противоположной стороны, выходили и выезжали охотники с луками – тащили двух мёртвых косуль и подстреленных птиц. Хозяин помахал им рукой.
- Отлично, друзья мои! Сегодня мы будем веселиться, не думая ни о чем! – Он снова поднял кубок. – За именины моего наследника – князя Тисмира! И за приход зимы!
Норах тронул Сильфарина за плечо.
- Выйдем к ним? – мотнул головой в сторону пирующих.
- Зачем тревожить их? У них ведь праздник.
Но Ругдур с другой стороны от юноши стиснул его локоть и потянул за собой вперед.
- Пошли. Не время думать о приличиях.
- Но…
- Знатный вельможа знает и расскажет больше, чем простолюдин. Пошли.
Не думая о том, какое впечатление вызовут у веселящихся рельмов, путники выбрались из чащи, треща колючими ветвями можжевельника. Их заметили почти сразу же – и тут же весь рельмийский лагерь замер и притих.
- Приветствуем, благородный господин! – Ругдур приложил руку к груди и поклонился в пояс хозяину. – Тебя и твоих близких.
Рельм вежливо, хоть и растеряно, наклонил голову. Так же поступили и две женщины, сидящие рядом с ним. А вот дети – мальчик и девочка – лишь с интересом рассматривали нежданных гостей.
- Позволь пилигримам из дальних земель узнать, на чьих землях имеют они честь находиться?
- Вы в Реаглине, - ответил глава семьи. – И я Валькен, князь Реаглинский, хозяин этого поместья.
- Ах, Валькен, пригласи гостей к костру, - тепло и приветливо улыбаясь, сказала одна из женщин, должно быть, супруга князя.
- О, разумеется. Присаживайтесь, друзья. Вижу, вы устали с дороги. Эй, Лехмар! Принеси ещё воды и вина! – Он оглядел всех путников. – Расскажите, кто вы. И откуда пришли? Эээ… Признаюсь, удивлен тем, что…