Сын предателя
Шрифт:
-Никак, ко мне пожаловал, мил человек? Заходи, заходи! С бедой, я вижу, своей забрёл?
Сейчас мы быстро беду твою отгоним, ещё повоюешь, командир! Вот только фуражку-то надо бы на гражданку поменять. Да и знаки отличия спороть бы от греха подальше. Немец-то больно лютует, когда командиров видит. Он, видишь ли, в каждом из вас коммунистов чует!
-А что, здесь они тоже есть?
– растерялся Фёдор.
-Есть-то есть, но как бы и нет. Понимаешь, наездом они, на мотоциклетках примчатся, посмотрят и назад! Если кого увидят, подстрелят под настроение или с собой заберут. Смотря как оценят на первый
Дед достал ножницы для стрижки овец, уверенно разрезал рукав гимнастёрки. Опухшую и посиневшую в области перелома руку осмотрел не спеша.
-Ладно, идём в горницу, лечь тебе надо, а то упадёшь невзначай, и станет ещё хуже.
Когда Фёдор устроился на старинной, с кованными спинками, кровати, дед принёс ковш воды и предложил выпить до дна.
-Это чтобы гангрены какой-нибудь не получилось, - объяснил он.
– Не нравится мне эта синь.
Фёдор, уже дрожавший от ожидания непредсказуемой новой боли, вспотевший насквозь от обычного человеческого страха в ожидании неизбежной операции, понюхал воду и удовлетворённо крякнул. На него пахнуло крепким запахом самогона. Вылив содержимое ковшика в своё горло, Фёдор "поплыл" основательно. Страх улетучился уже через две минуты, боль притупилась, даже захотелось спать.
Его уже не пугало, что после такого возлияния он будет завтра страдать от боли в желудке, которая наверняка будет слабее и не так мучительна, когда и рука будет ныть постоянно.
Дед принёс две половинки липовой коры, наложил их с двух сторон на руку и стянул мочалом довольно крепко. Искры из глаз Фёдора не посыпались, но зубами он поскрипел не одну минуту, это время ему показалось вечностью. То ли самогон с потом испарился из него, то ли ещё какая-то жидкость пошла не в то место, но всё нижнее бельё стало мокрым.
-Ты, мил человек, полежи маленько, а я погутарю с твоим провожатым, - сказал дед и вышел. Фёдор медленно приходил в себя. Самогон постепенно вернул состояние сонливости, в голове стало шуметь. Рука, привязанная дедом к шее, укреплённая не гипсом, а обычной корой, неожиданно перестала беспокоить и он заснул, совершенно забыв об опасности.
глава 6
Почему-то именно с неприятия бога началась эта "новейшая" история Советской империи. Для стариков и старух была оставлена единственная церковь с кладбищем умерших до этой расписанной в цвета радуги эпохи.
Всё, что блестело и раздражало новую власть, было снято и заменено крашеным в тусклые цвета, чтобы "опиум для народа" не вводил этот самый народ в искушение посещать пристанища поповской проповеди вместо дворцов и клубов, в которых агитаторы с красными книжечками у сердца живописали о подвигах советского народа и будущей жизни при коммунизме.
Постройки двадцатых и тридцатых годов ещё как-то сохраняли лепнину и даже кое-где власть дозволяла архитекторам проектировать здания с колоннами. Но, совершенно загадочно страна, в которой ни один правитель не смог бы в течение своей жизни посетить хотя бы все города этой самой многонациональной страны, стала беднеть, несмотря на подвиги Стаханова, Чкалова и многих других безымянных героев труда.
Постепенно заменялись священники на верных
в свои руки, хочет скрыть своё тёмное прошлое!
Само слово - ссылка вдруг стало иметь значение - подвиг! Эти псевдонимы, заработанные в революционной деятельности, придуманные на "досуге", легко запоминались и неплохо звучали. История сочинялась на ходу и, несмотря на младенческий возраст, её незамедлительно стали изучать на Рабфаке и Народных Университетах.
Прасковья была из крестьян, ничем не отличалась от голытьбы, став такой именно благодаря Революции. Но на Рабфак поступила легко. Не имея особых способностей, которые проявляются чаще всего в раннем детстве, с трудом освоила письменность. И в Большевистскую Партию заявление написала сразу, как только смогла различать буквы. Наверно, её биография зазвучала бы иначе, если бы не подвиг Егоровны, её матери, уклонившейся от вступления в колхоз. Целый год Прасковья добивалась авторитета кандидатом в члены ВКП(б), но замужество всё испортило.
Фёдор Лубин, муж её, оказался сыном бывшего унтер-офицера в отставке, жившего в Сарапуле. Отказали ей не в грубой форме, но дали понять, что родня слишком близкая, да и мать её тоже женщина несознательная, тянущая дело коллективизации назад. Но учли деловую хватку в НКВД, предложив нелегально сотрудничать, тем более, что и Фёдор пытался заслужить доверие новой власти, всячески демонстрируя равнодушие к отцу и матери. Он и женился на Прасковье, чтобы не выделяться своим привилигированным происхождением. По причине множества ошибок в самом заявлении Прасковьи это тоже повлияло на отрицательный результат.
Она так и не научилась разбираться в сложностях правил русского языка. В суффиксах и приставках блуждали и сами учителя, окончившие три класса церковно-приходской школы.
Грамота на минимальном уровне всё же Партии требовалась. Иначе как член Партии мог бы изучать пятьдесят шесть томов Владимира Ульянова?
Как ни билась Прасковья в годы войны, растить двух малышей становилось всё труднее. В завод её не взяли по причине инвалидности. Она видела только одним глазом. История произошла в возрасте семи лет. Глаз стал покрываться бельмом после попадания в глаз соринки. Прасковья тёрла глаз грязной ладошкой, занесла инфекцию. Деревенский лекарь из народа засыпал в глаз толчёный сахар. Глаз хорошо продрало, бельмо исчезло, но зрение на этот глаз стало равно нулю.
Ходила Прасковья в Военкомат, где пыталась выяснить, что означают слова "пропал без вести", добивалась помощи в Райсобесе. Но чаще ездила в деревню Гольяны и везла от Егоровны продукты.
В артели "Труженик", в которой работал Фёдор до войны, она тоже побывала не раз. Помощь была всегда одноразовой или она видела одним глазом две разведённые руки. Жест был всегда понятен.
Однажды в сапожной артели Прасковья и увидела пожилого маленького Николаича, который пришёл с фронта в январе сорок четвёртого года после списания по причине ранения в живот.