Сын Розмари
Шрифт:
— О, мой ангел, — сказала Розмари, — кто это сделал? Что за зверь способен на такое? У него задрожала нижняя губа.
— П-п-папа…
Розмари изумленно посмотрела на него.
— Твой… отец? — Она вытерла слезы тыльной стороной ладони, сокрушенно покачала головой. — Он был здесь, это он сделал?
— Он здесь… — прошептал Энди. — Здесь… Веки смежились, рогатая голова безвольно повисла.
Вероятно, у него были галлюцинации… но кто еще способен на такую жестокость? Неужели отец решил отомстить Энди за измену? За то, что свечи оказались безвредны?
Когда
Она вынула лоток с ледяными кубиками и отправилась на поиски ванной. Та оказалась рядом со спальней; окно спальни тоже смотрело на зимнее небо. В обеих комнатах царило ultramesso. В ванной ей посчастливилось найти несколько довольно чистых полотенец, парикмахерские ножницы и бутылку медицинского спирта; в спальне с вешалки открытого шкафа она сдернула два галстука.
Розмари снова забралась на диван и, стоя на коленях, прижала полотенце со льдом к когтистой правой ладони. Гвоздь был неколебим — оставалось лишь гадать, насколько глубоко он засел в панели красного дерева и не загнулся ли его конец. Розмари надеялась, что лед остудит металл и частично снимет страшную боль. Боже, какая, должно быть, это мука!
Она заставила себя ждать, глядеть на его лицо, даже в беспамятстве искаженное ужасом. Вроде бы рожки чуть-чуть втянулись? Или просто она к ним привыкает?
Розмари подвигала озябшими руками — полотенце промокло насквозь, — удостоверилась, что лед совсем рядом с гвоздем и ладонью. Господи, каким надо быть жестоким, чтобы поступить так с живым существом, уже не говоря о родном сыне. «Своей жизнью оправдывает свое имя», — так однажды выразился Энди. С лихвой оправдывает. Насколько помнится, Библия его называет отцом лжи. А как насчет того, чтобы назвать его отцом зверской жестокости?
Она содрогнулась, вновь увидев — впервые за долгое время — желтое адское пламя в глазах, промелькнувшее в ту далекую ночь, когда Ги насиловал ее на виду у всего ковена. Когда Энди был еще в колыбели, она решила, что его тигриные глаза — золотая середина между теми откровенно дьявольскими и ее собственными, человеческими; сейчас ее осенило, что наименее привлекательные свойства И таланты сына, такие, как умение лгать и манипулировать людьми, возможно, всего лишь наполовину отцовские. Интересная мысль.
Розмари положила мокрое насквозь полотенце в пластиковый выдвижной ящик стола, слезла с дивана, вытерла ладони о слаксы. Затем отодвинула от стены правый край дивана. Лодыжки не прибиты. Для пущей уверенности она их ощупала — носки, теннисные туфли. Гвоздей нет.
Она постояла, прижимаясь боком к бедру сына, плечом упираясь ему под мышку. Длинным лоскутом, оторванным от сухого полотенца, обмотала холодный гвоздь, торчащий из его ладони. Ухватилась за него обеими руками.
— Вылезай, — велела Розмари гвоздю и потянула на себя — медленно, не слишком сильно.
Энди застонал, с ладони потекла струйка свежей крови.
— Другого выхода нет, — сказала Розмари. Гвоздь шевельнулся. Она одной рукой качала и тянула гвоздь, а другой придерживала руку Энди. С
Проклятый гвоздь удлинялся — семь, восемь, девять дюймов. Наконец Розмари вырвала его, и он глухо ударился о ковер.
Она намотала сыну на руку другой лоскут полотенца, туго обвязала ее галстуком; теперь надо было придумать, как удержать Энди на ногах, когда она заберется на диван и займется другой рукой.
Вдруг его кисть поднялась и двинулась влево, и Розмари присела. Она глядела на сына и поддерживала его у стены, пока он поворачивался и тянулся к гвоздю, торчавшему из левой ладони.
— Сначала — лед, — сказала Розмари, но он вцепился в гвоздь обмотанной полотенцем рукой и, зажмурясь, рванул.
Розмари поморщилась. В дереве и штукатурке заскрипел гвоздь. Она едва успела подхватить Энди и чуть не упала вместе с ним. Опустила его поперек спинки дивана. Гвоздь звякнул о пристенный столик. Розмари наклонилась, обхватила ноги в джинсах, приподняла, перевалила через спинку дивана, сама обежала диван сбоку и потянула за ноги, чтобы лодыжки легли на обитый подлокотник дивана, а макушка прислонилась к другому подлокотнику.
Розмари обмотала кровоточащую левую руку сына куском полотенца, завязала и положила вдоль туловища, устроила поудобнее и вторую руку. Постояла, глядя, как на его груди поднимается и опускается футболка с буквами «БД».
Сама глубоко вздохнула, откинула волосы с лица.
Развязала шнурки его теннисных туфель, сняла их, помассировала ноги в носках.
Взяла в ванной мыло, на кухне — миску теплой воды, вернулась к сыну, сняла повязки с рук, счистила запекшуюся кровь с обеих ран, промыла, накапала спирта, туго перебинтовала руки чистыми лоскутами полотенец и обвязала галстуками.
Теперь ему нужен укол против столбняка, помощь хирурга и больничный уход; но как быть с рогами, когтями и светящимися глазами?
Придется открыть правду Джо. Есть надежда, что он знает надежного врача, который согласится помалкивать — если не из дружеских побуждений, то за деньги. А может, Джо подскажет адрес какой-нибудь частной клиники?
Она умыла Энди лицо, счистила кровь с волос, расчесала их на пробор и обнаружила на темени свежий струп длиною в дюйм. Его Розмари трогать не стала.
Она отнесла в кухню посуду и окровавленные тряпки, вымыла руки, удалила кровь со своего свитера, заполнила лоток для ледяных кубиков водой, поставила в морозильник, налила стакан холодной воды, выпила, налила снова.
Розмари прислонилась к дивану спиной, головой к подлокотнику, рядом с головой сына. Глубоко вздохнула, закрыла глаза. Услышала протяжный, переливчатый клич муэдзина. Оперный тенор. На молитву зовет…
Она открыла глаза и увидела шесть разных сцен на шести экранах: храмы-близнецы, стадион с египетскими рекламами, огромные сходни океанского лайнера, на двух экранах — одинаковые ракурсы запруженного народом Шип-Медоуз. Электронные часы на пристенном столике мигали красными цифрами: 5.29.