Сын счастья
Шрифт:
— И что же ты думаешь о… о сущности любви? — серьезно спросила она.
— Я не считаю, что любовь имеет прямое отношение к физической близости.
— Правда? И что же такое, по-твоему, любовь?
— По-моему, это сила.
— Какая сила?
— Этого я еще не знаю. — Я придвинулся к ней ближе. Я был в плену. В заточении. Сидел рядом с ней и чувствовал на себе ее дыхание, но был в заточении. Пока ее пальцы не зашевелились в моих руках.
— Мне надо идти, — неуверенно сказала она.
— Нет, нет, посиди еще.
— Я думала,
— Конечно! Я готов говорить с тобой о чем угодно!
— София слышала, будто у тебя связь с официанткой из трактира. И даже не с одной!
— Где она это слышала?
— Там, где она изучает Грундтвига.
— Вот оно что! — Во мне шевельнулась ненависть к Грундтвигу.
— Это правда?
— Тебе не нравятся официантки?
— Дело не в этом…
Неужели Анну это задело? Неужели это правда? О Господи, если б она хотя бы намекнула мне, что принимает это так близко к сердцу!
— Да! Некоторое время у меня была возлюбленная, которая работала в трактире.
— А где же она теперь?
— Ушла к другому. Наступило молчание.
— Почему она ушла к другому? — прошептала Анна.
— Потому что мы не любили друг друга.
— А что же вас тогда связывало?
Она осмелела. Держалась по-товарищески. Я чувствовал, что любопытство победило в ней скромность. И все-таки солгал, опасаясь, что она вскочит и убежит. Ведь Пер Гюнт и Великая Кривая были рядом — они прикинулись пальцами Анны.
— Мы иногда встречались. Она была такая забавная… И…
Я встретил ее взгляд. По ее лицу было видно, что она все понимает.
— Почему ты хотел увидеть меня? — шепотом спросила она.
— Мне казалось, ты относишься к тем людям, встречи с которыми я давно жду. Я должен был увидеть тебя. Наедине.
— Но почему?
Она все еще говорила шепотом.
Я попытался объяснить ей, но напрасно. Все, что я говорил, было невразумительно. Наконец я сдался и покачал головой. Если б я мог обнять ее! Не все же можно объяснить словами!
— Ты пришел, потому что прочитал «Пера Гюнта». Ты написал, что эта книга о тебе, — сказала она и вытащила мое письмо.
Больше она не держала меня за руку. Она меня бросила! Я вырвал у нее письмо, смял и затоптал ногой.
— Это уже некрасиво! У тебя нет никаких оснований сердиться. Ты сказал, что эта официантка ушла от тебя к другому, потому что вы не любили друг друга. Зачем тебе понадобилось говорить со мной об этом?
— Но я же объяснил тебе.
— Что объяснил?
— Мне нужно было увидеться с тобой наедине. Книгам нельзя полностью доверять… Я знаю, что вы с Акселем… Но я знаю, что я… я люблю тебя…
Наконец-то я это сказал! Я сам слышал свои слова.
— Мне и в самом деле пора! — прошептала Анна совсем рядом.
Она встала и отошла на несколько шагов. Я бросился за ней как назойливая собачонка.
— Не уходи! — всхлипнул я и схватил ее руку.
— Но мне пора!
— Можно мне снова встретиться
— Нет, нельзя.
— Ты все равно уже опоздала на свой урок! — крикнул я и хотел ее удержать.
Но она стряхнула мою руку и пошла прочь.
— Ты уже опоздала! Ты все выдумала про этот урок! Выдумала, чтобы я не понял, что ты тоже хочешь встретиться со мной!
Она остановилась и посмотрела на меня. Словно разглядывала что-то выставленное в витрине.
— Я оставлю книгу себе! Ты ее больше не получишь! — в отчаянии крикнул я.
— Да ты просто сумасшедший! — тихо сказала она. Потом повернулась ко мне спиной и пошла. Твердым, коротким шагом. Сквозь щебетание птиц. Сквозь стволы деревьев. Сквозь солнце. Сквозь мою жизнь.
ГЛАВА 6
Не помню, когда я впервые понял, что не воспринимаю смерть как окончательную разлуку. Должно быть, это было в комнате матушки Карен. После ее смерти.
Много лет, читая книги, я слышал голос матушки Карен. Я бы не понял многих историй, если б не слышал мысленно ее объяснений. Она выбирала в книгах слова и говорила:
— Вениамин, это слово употреблено в его первоначальном значении. Потом его стали употреблять совсем в другом смысле. А вот так его употребляют теперь. Слова искажают нашу действительность. Понимаешь? Слово никогда не бывает тем, чем кажется с первого взгляда. В иные времена, в иной действительности люди употребляли эти слова в другом смысле. Слова звучали иначе и имели другое значение. Например, Бог. Бог очень изменился за последние сотни лет. Раньше Его легко было понять. Теперь мы пользуемся этим словом, когда хотим скрыть, что больше не понимаем, кто такой Бог.
— А кто такой Бог? — спросил я, затаив дыхание и думая, что сейчас получу ответ на эту великую загадку, которая, словно черная тень, лежит на земле.
— Бог, Вениамин, — это любовь, что живет в человеке. Без любви в человеке Бога нет!
Когда я сидел на полу один с книгами матушки Карен, такой ответ не мог убедить меня. Но все-таки матушка Карен была права. Слова фальшивы. Человек должен выстрадать каждое слово, только тогда он наконец поймет, что без любви Бога нет. Матушка Карен объяснила мне это уже после своей смерти. Для этого ее плоть была не нужна.
Конечно, мне хотелось бы, чтобы она погладила меня по щеке. В детстве я часто воображал, как она берет меня к себе на колени и ее седые локоны щекочут мне лицо. Но это требовало от меня столько сил, что я почти не слышал, что она говорит мне. К тому же я начинал плакать от жалости к себе — ведь я знал, что ее нет рядом со мной. Поэтому я предпочитал слушать ее голос. Он не зависел от ее тела. Я носил его в себе. Ложился с ним спать. Брал его с собой в летний хлев. Увез в Копенгаген.
Постепенно каждая книга, которую я открывал, звучала для меня голосом матушки Карен. Даже скучные описания проклятой анатомии.