Сын шевалье
Шрифт:
Жеан Храбрый, пропустив спутников вперед, остановился и, сделав вид, что ему надо подвязать шпору, поставил ногу на бордюр. Одновременно с этим он еле слышно выдохнул какое-то краткое приказание, вполне уверенный, что его расслышат. И тут же удалился с самым равнодушным видом, догнав Генриха IV и Пардальяна, которые не обратили на эту заминку никакого внимания. Повернув налево, все трое вскоре исчезли в темноте улицы Сент-Оноре.
Лишь тогда троица храбрецов покинула свое укрытие. Вид у них был испуганный, а лица такие бледные, словно они только что избежали
— Ох! — выдохнул провансалец Эскаргас. — Чуть не влипли!
— Едва не напали на вожака! — воскликнул Каркань.
— Как бы он нас отдубасил, подумать страшно! — признался без ложного стыда парижанин Гренгай.
— Молчи об этом, ради Бога! От одной мысли у меня поджилки трясутся.
— И у меня! Но кто знал, что это он?
— Разве я вас не предупреждал, что слышу его голос?
— А вот он-то нас в темноте высмотрел и сразу узнал!
— Хотя мы так ловко затаились!
— Дьявольщина! У него глаза, как у кошки!
У них из рук уплыла хорошая добыча, и они огорчились — но одновременно ликовали, бешено вращая глазами и награждая друг друга тумаками, ибо иначе не умели выражать своих чувств. Радовались же они тому, что встретили «вожака», которым восхищались ничуть не меньше, чем боялись его.
— Баста! — промолвил Эскаргас. — Живо в дорогу! Вы слышали приказ: следовать за ним, не привлекая внимания двух других, не выпускать его из виду и действовать только по сигналу, но не раньше. Смотрите в оба!
— Похоже, затевается что-то серьезное!
— Зато будем с барышом. Ради мелочи он не стал бы затруднять себя.
Они устремились вперед, прижимаясь к стенам домов и двигаясь с бесшумной гибкостью хищников. Не выдавая ни единым звуком своего присутствия, они неотступно следовали за королем и его спутниками, держа наготове шпаги и внимательно прислушиваясь.
Генрих, повернув еще раз налево, вступил на улицу Эшель, ведущую к Тюильри. У парижского епископа имелась собственная виселица на этой улице [8] , которая, видимо, и получила свое название по орудию казни.
8
Echelle (франц.) — буквально «лестница». Здесь: виселица.
Король, остановившись перед виселицей, заметил непринужденно, словно гид, показывающий достопримечательности столицы:
— В 1344 году к такой же перекладине привязали закованного в цепи Анри де Мальтруа. Снизу в него швыряли камнями и комьями грязи. Через три часа он умер.
Помолчав, Генрих небрежно добавил:
— Анри де Мальтруа взбунтовался против короля, за что и подвергся заслуженному наказанию.
Оба спутника монарха вздрогнули. Намек был прозрачен и таил в себе угрозу.
Пардальян, сохраняя внешнее спокойствие, сказал:
— К счастью, в наше время уже нет подобных варварских, бесчеловечных казней.
— Даже для злодеев, виновных в оскорблении величества, — добавил Жеан.
— Верно! Теперь их подвергают колесованию, — холодно произнес король,
Трое храбрецов, остановившись поодаль, наблюдали за происходящим.
— Кой черт сдалась им эта виселица? — спросил Эскаргас.
А Гренгай заметил не без грусти:
— Как могут честные христиане задерживаться возле этих дьявольских сооружений, как бы они ни назывались: виселица, дыба, позорный столб? Что в них привлекательного? Я бы всех зевак, что так любят на них глазеть, приговорил бы познакомиться с ними поближе… Клянусь, после этого они бы ко всяким гнусным орудиям убийства и на пушечный выстрел не подошли!
— Истинная правда, — поддакнул Каркань. — Смиренно признаюсь, что после вынужденного знакомства с одним из них… кажется, это был позорный столб… так вот, мне хочется бежать отсюда со всех ног, чтобы не видеть эту окаянную виселицу!
Оба его товарища воскликнули разом:
— И мне тоже!
Затем они вновь пустились следом за королем, Пардальяном и Жеаном, бесшумно ступая и используя любой выступ стены, любую нишу и угол дома, чтобы укрыться. В предприятиях подобного рода они явно преуспели, и им удавалось держаться довольно близко к своим подопечным, одновременно не привлекая их внимания.
Внезапно Каркань еле слышно прошептал:
— Клянусь рогами всех дьяволов ада! Ведь нас ждет синьор Кончини!
— Дьявольщина! Я совершенно о нем забыл!
— Пусть подождет, — презрительно молвил Гренгай. — Разве нашего вожака зовут Кончини?
— Наш вожак Жеан, храбрейший из храбрых, сильнейший из сильных! А этот Кончини должен радоваться, что мы согласились послужить ему.
— Кто же будет возражать, Эскаргас… Но с этим Кончини можно иметь дело. Он ведь нам неплохо платит… Мы сохраним верность нашему господину, но не будем пренебрегать и итальянцем!
— Ты здраво рассудил, Каркань. Мы сумеем дать надлежащие объяснения этому Кончини.
— Внимание, они остановились!
— У входа в Лувр, черт возьми!
— Неужели и нам придется войти?
— Смотрите в оба, голуби мои! Сейчас все может решиться!
В самом деле, Генрих «IV уже стоял возле потайной двери во дворец, лукаво посматривая на обоих своих случайных телохранителей, а те бесстрастно ждали его решения, застыв, словно часовые на посту.
Внезапно Генрих, вставив ключ в замок, толкнул дверь и оставил ее на мгновение широко распахнутой, показывая им, что там нет приготовившихся к нападению гвардейцев или свитских дворян.
— Господа, — сказал он любезно, — благодарю вас за то, что вы проводили меня.
Затем, повернувшись к Пардальяну, добавил многозначительно:
— Я многим обязан вам, друг мой, и хочу помнить только об этом. Все остальное выветрилось из моей памяти.
Пардальян поклонился, скрывая улыбку, и ответил не без яда в голосе:
— Поскольку Ваше Величество подает мне хороший пример, я сделаю то же самое со своей памятью, сир!
— Упрямая голова! — прошептал король.
Он, однако, поостерегся вступать в спор с Пардальяном и, словно бы не расслышав его реплику, обратился к Жеану: