Сын шевалье
Шрифт:
Он мгновенно повернулся, ибо уже смутно подозревал своих подручных — однако увидел, что те стоят бесстрастно и неподвижно. Нахмурившись, он какое-то время пристально смотрел на них, о чем-то размышляя, а затем спросил вкрадчиво:
— Почему вы не ушли, когда я дал знак?
— Монсеньор, мы его не заметили.
Взгляд Кончини стал пронизывающим. Храбрецы же постарались придать своим лицам самое простодушное выражение. Не настаивая больше, Кончини сказал:
— Я не люблю рассеянных слуг. На сей раз прощаю, но впредь будьте внимательнее. Теперь ступайте на первый этаж. Подниметесь только по моему зову!
Они, поклонившись, вышли и стали шумно спускаться по лестнице. Кончини,
— Завтра я разберусь с этими негодяями… Больше им доверять нельзя.
Взглянув искоса на стоявшую неподвижно Бертиль, но не сказав ей ни слова, он вновь принялся расхаживать справа от возвышения, на котором стояла кровать. Эта безмолвная прогулка длилась четверть часа. Время от времени он поглядывал на девушку. Теперь он уже не помышлял об уходе, равно как и том, чтобы предоставить ей отсрочку. Желание овладеть ею становилось властным и необоримым. Словно пытаясь оправдаться в собственных глазах, он прошептал:
— Любовница бандита! Какие тут могут быть церемонии?
Решившись, наконец, добиться своего немедленно, он подошел к ней поближе.
— Вы обдумали мое предложение? — спросил он, неожиданно возвращаясь к отправной точке разговора, прерванного появлением троих храбрецов.
— Вы сделали мне предложение? Вы?!
Он побледнел, и кулаки его судорожно сжались. Покачав головой, словно обещая себе рассчитаться с ней за все дерзости разом, он произнес, силясь казаться спокойным:
— Хорошо, я повторю. Я предлагаю вам сто тысяч экю, роскошный дворец и титул на ваш выбор — маркиза или герцогиня, что хотите. Подождите… я еще не кончил. В обмен я прошу у вас только одного: разрешите мне навещать вас… ухаживать за вами, если вам так больше нравится… все остальное придет само собой. Скажите мне только одно слово: Да! — и я немедленно покину этот дом. Мы увидимся с вами вновь при свете дня, когда вам нечего будет опасаться и вы сможете распоряжаться собой без всякого принуждения. Ответьте: мне уйти?
Продолжая говорить, он украдкой подбирался к ней все ближе и ближе. Ей уже пришлось отступить на два шага назад. Она поняла, что подобным манером скоро окажется прижатой к стене, и, судорожно сжав рукоять кинжала, предупредила:
— Не двигайтесь! Стойте, где стоите!
Внешне покорный, он остановился, но требовательно повторил:
— Ответьте же мне!
— Вы спрашивали, не испытываю ли я ужас перед вами? Отвечаю: я испытываю не ужас, а презрение и отвращение. Вот единственные чувства, которые вы мне внушаете. Я предпочту смерть вашим омерзительным объятиям.
— Все равно ты будешь моей! — прорычал Кончини.
Он давно уже выжидал удобного момента и теперь неожиданно бросился на нее. Она взмахнула кинжалом, однако фаворит ожидал удара и стремительно отпрянул. Рука ее поразила пустоту, и он тут же схватил девушку за локоть.
Борьба длилась недолго. Заломив эту белоснежную изящную ручку, слабую руку женщины, он сжал ее с такой силой, что из груди Бертиль вырвался душераздирающий вопль; кинжал, выпав из ее бессильных пальцев, упал на пол.
С диким хохотом Кончини отбросил ногой ставшее безобидным оружие и обхватил девушку обеими руками. Он был настолько возбужден, что забыл обо всех своих изящных манерах. С него словно бы спала маска цивилизованного человека, и все животные инстинкты прорвались наружу. Даже за произношением своим он уже не мог следить и, оскалившись, рычал на странной смеси французского и итальянского:
— A, poverelta [14] , ти думала, чито изпугала меня?
Она сжалась, откинув голову назад, чтобы избежать гнусного поцелуя. Одновременно, нанося удары наудачу, она пыталась отбиться от него своими маленькими кулачками.
Он же, стискивая ее все крепче, подталкивал девушку к возвышению, насмешливо приговаривая:
— Бей… кусайся… царапайся… Твои удары для меня ласка!
14
Poveretta (итал.) — Бедняжечка!
15
Те voglio! Те voglio! Forco dio! (итал.) — Хочу тебя! Хочу тебя! Дьявольщина!
Но ей все же удалось как-то вывернуться из его рук. Невзирая на весь ужас своего положения, она сохранила ясность рассудка и понимала, что необходимо выиграть время… пусть всего лишь минуту! Надо добраться до двери, а там… Она не знала, что будет, однако надеялась на чудо. Быть может, за нее вступятся те трое, что пожалели ее… Быть может, обвалится потолок и раздавит негодяя… Быть может, проломится пол и поглотит его…
Чтобы добежать до двери, ей нужно было обогнуть возвышение с кроватью. И на этом ужасном пути ее подстерегал хищный зверь, готовый броситься в любую минуту.
Сделав над собой невероятное усилие, чтобы обрести самообладание, она отважно устремилась вперед, опрокидывая или швыряя ему под ноги всю мебель, которая попадалась под руку. Перед ее расширенными от ужаса глазами маячила только одна цель. Отчаяние удесятеряло силы. Она понимала, что если вновь попадет в его руки, если упадет или лишится чувств, то гибель ее неизбежна — поэтому старалась двигаться быстро, но осмотрительно, одновременно испуская жалобные крики:
— Ко мне! На помощь!
Кончини же, доведенный до исступления безумным желанием и неожиданным отпором со стороны беззащитной девушки, не давал ей ни секунды передышки. Он перескакивал через упавшие кресла, табуреты, этажерки или отшвыривал их ногой, отмахивался от летевших в него безделушек и рычал уже нечеловеческим голосом:
— Моя! Не уйдешь от меня!
Она чувствовала, что слабеет; ноги у нее подкашивались, в глазах потемнело, а крики уже больше походили на хриплые стоны.
Он также понял, что она изнемогает, и удвоил усилия. Несколько стремительных шагов, и ему удалось ухватить ее за плечи. Издав радостный рык зверя, раздирающего добычу, он воскликнул:
— Попалась! Теперь ты моя!
Задыхаясь, с растрепанными волосами и почти обезумевшая, она предприняла последнюю отчаянную попытку вырваться, но на сей раз он держал ее крепко. И тогда само сердце ее выкрикнуло заветное имя, и она издала душераздирающий призыв:
— Жеан! На помощь, Жеан!
То был бред, или у нее начинались галлюцинации? Ей показалось, что в безмолвии ночи послышался далекий, едва различимый крик: «Я здесь!»
Увы! Чуда не произошло, и спаситель не появился. А чудовище, державшее ее в своих лапах и опалявшее своим хриплым дыханием щеку, насмехалось над ней:
— Зови, сколько хочешь! Никто тебя не услышит! Никто не придет на помощь! Тебе не уйти от меня!
Однако галлюцинация пошла ей на пользу, ибо рассудок ее, едва не рухнув в пропасть безумия, вновь обрел ясность. Даже оказавшаяся тщетной надежда придала ей силы, и она стала царапаться, кусаться, извиваться, безуспешно пытаясь вырваться из цепких объятий насильника. А с бледных губ ее сорвался все тот же призыв, но еще более пронзительный, еще более отчаянный: