Сын шевалье
Шрифт:
Из любопытства, а, может быть, желая сменить тему опасного разговора, королева осведомилась:
— Кто этот несчастный? Как его зовут?
— Он известен под именем Жеана Храброго. Где он родился, кто были его отец и мать? Это тайна. Саэтта, который вырастил его и любит, как собственного сына, наверное, мог бы ответить на эти вопросы. Но он молчит… Единственное, что я знаю, поскольку видела его в деле: силой он отличается необыкновенной… К несчастью для него, он смотрит на вещи иначе, чем все… Это безумец.
В
Мария Медичи, без сомнения, знала в чем дело, ибо приподнялась со Своего ложа с радостным восклицанием:
— Это Кончини! Впустите же его, сага mia! [2]
Ей казалось, что на этом страшный разговор прекратится. Но Галигаи не сдвинулась с места. С пугающей холодностью она задала вопрос напрямик:
2
Сага miа (итал.) — дорогая.
— Мадам, должна ли я подстрекнуть ревность Жеана Храброго?
Вместо ответа королева повторила сказанные только что слова:
— Ты ужасна!
Галигаи ждала, безмолвная и бесстрастная, как сама судьба.
Королева Мария Медичи встала. В ее взгляде затаился страх. С дрожащих губ вот-вот должно было упасть ужасное слово — упасть, словно топор палача, ибо в слове этом заключалась смерть короля Франции.
Наконец она со стоном произнесла:
— Что ты от меня хочешь? Это ужасно! Ужасно! Дай мне время подумать… не торопи меня, подожди… Ведь ты же можешь немного подождать?
Тогда Леонора, в свою очередь поднявшись, склонилась перед королевой в церемонном придворном реверансе. Подчеркивая каждым движением, что соблюдает все требования этикета, она бросила резким тоном, контрастирующим с этим показным смирением:
— Покорнейше прошу Ваше Величество отпустить меня… и Кончино Кончини, моего супруга.
Королева смертельно побледнела.
— Ты хочешь оставить меня? — пролепетала она.
— Да, если так будет угодно Вашему Величеству, — холодно произнесла Леонора. — Завтра же мы покинем Францию.
Обезумев при мысли о разлуке с Кончини, Мария вскричала:
— Но я не хочу этого!
— Пусть Ваше Величество простит меня за настойчивость… Решение наше принято бесповоротно… Все наши вещи собраны. Мы желаем удалиться от двора.
При этих нарочито вызывающих словах в Марии Медичи наконец пробудилась властительница. Выпрямившись во весь рост и устремив разгневанный взор на фаворитку, все еще склоненную в реверансе, она отчеканила, выделяя каждый слог:
— Вы же-ла-е-те? А вот я этого не желаю!
— Мадам…
— Довольно! Отказываю вам в просьбе.
И, видя, что фрейлина хочет возразить, добавила с яростью:
— Убирайтесь, говорю вам, или, клянусь Мадонной, я позову стражу и прикажу арестовать вас.
Леонора, словно бы раздавленная подобным обращением, попятилась к дверям. А королева, которую смягчила эта покорность, уже стала сожалеть о своей резкости, утешаясь лишь предстоящим свиданием с Кончини.
У выхода Галигаи выпрямилась и сказала почтительно, без всякой бравады, однако решительно:
— Пусть Ваше Величество простит меня, но я немедленно отправляюсь к королю…
На лице королевы выразились смятение и страх.
— К королю? — пробормотала она. — Но зачем?
— Умолять его исполнить просьбу, в которой по безграничной милости к нам было отказано Вашим Величеством.
Слегка успокоившись, Мария негодующе воскликнула:
— Как ты… как вы смеете?! Невзирая на мою волю?
— Ради моего Кончини я смею, да. смею, мадам… даже рискуя навлечь на себя гнев и немилость моей королевы!
— Неблагодарная! После всего, что я сделала для тебя…
Это было прелюдией к капитуляции. Сопротивление Марии Медичи было почти сломлено, ибо мысль о потере Кончини доводила ее до безумия. Любовь к итальянцу стала смыслом ее жизни,
Леонора, строившая на этом все свои расчеты, поняла, что творится в душе королевы, и сказала значительно мягче:
— Король с радостью согласится, чтобы избавиться от нас… Вы это знаете, мадам.
О да! Мария это знала. Вот почему она жалобно простонала:
— Но отчего ты хочешь уехать?
— Ах, мадам, я вижу, что вы готовы простить королю все… всем ради него пожертвовать… быть может, в самоотречении своем вы добровольно отступите в тень перед мадам де Верней… или новой звездой, что может уже завтра заблистать при дворе.
— Ты боишься, что я брошу тебя?
— Да, — прямо ответила Галигаи. — Будь я одна, я сказала бы вам: располагайте моей жизнью, она ваша. Но у меня есть Кончини, мадам… Именно на него падет удар… а я не хочу, чтобы его убили!
— Пока я жива, с головы Кончини и волос не упадет!
— Здесь правит король, мадам.
— Значит, если бы ты чувствовала себя в безопасности…
— Речь не обо мне, мадам… Кончини!
— Именно это я и имела в виду… Тогда ты не стала бы говорить об отъезде?
— О, мадам, вы знаете, что мы покинем вас с тоской в душе… Особенно Кончини… Он так вам предан, poveretto! [3]
— В таком случае…
Последнее сомнение не дало королеве закончить фразу.
3
Poveretto (итал.) — бедняжка.