Сын шевалье
Шрифт:
— Тогда?
— В игру вступите вы, синьора. Каким образом? Это уж ваше дело. — На губах у него появилась лукавая улыбка. — Я полностью на вас полагаюсь. Уверен, когда Жеан найдет сокровище, вы сумеете устроить так, чтобы оно перешло в ваши сундуки… Однако, зная теперь, чего хочу я, — тут тон его приобрел жесткость, — вы должны позаботиться о том, чтобы схватить вора на месте преступления… Будет ли он осужден за цареубийство или за воровство, для меня значения не имеет… главное, чтобы это свершилось, вот единственное, чего я прошу.
Леонора напряженно размышляла.
— Отчего, —
— Неужели вы не поняли меня, синьора? Я не хочу, чтобы он сгнил в каком-нибудь каменном мешке… Мне нужен смертный приговор по всей форме! А затем публичная казнь!
— Разве ты не знаешь, — промолвила Леонора со зловещей улыбкой, — что и это можно устроить?
— Нет, клянусь дьяволом! Я желаю, чтобы его осудили по заслугам! Чтобы толпа, осыпающая проклятьями преступника на пути к эшафоту, с полным правом плевала ему в лицо! Кроме того, — он насмешливо усмехнулся, — вы забыли о кладе, синьора! Об этом изумительном, невероятном, баснословном сокровище! Если вы прикажете немедленно схватить Жеана, кто же преподнесет вам на блюдечке эти богатства?
— Ты прав! — сказала Леонора, вполне убежденная последним доводом. — Итак, чтобы исполнить твое желание, то есть добиться осуждения Жеана, мне нужно будет обратиться за помощью к королеве, а затем отдать ей сокровище.
— Это ваше дело, — промолвил Саэтта холодно. Про себя же подумал: «Какое самопожертвование! Будто я не знаю, что из сундуков королевы это золото быстро перекочует в твои!»
Леонора же заговорила очень серьезным тоном.
— Да, другого средства я не вижу и обращусь к нему. Ты можешь сам судить, Саэтта, ослепило ли меня сокровище.
В знак восхищения браво глубоко поклонился, что, впрочем, позволило ему скрыть язвительную ухмылку. Выпрямившись, он проникновенно произнес:
— Синьора, вы само бескорыстие и великодушие, вместе взятые.
Взяв со стола увесистый кошелек, Леонора протянула его Саэтте со словами:
— Когда твой сын приступит к розыскам клада, ты дашь мне знать… Полагаю, нет, уверена, что ты обретешь долгожданную радость и месть твоя осуществится в соответствии с твоими желаниями. А теперь ступай, Саэтта.
Саэтта, поклонившись с присущим ему дерзким и несколько лукавым изяществом, опустил в карман кошелек и вышел, не прибавив более ни слова.
А Леонора, опершись локтем о маленький столик, стоявший рядом, прикрыла глаза ладонью и погрузилась в глубокое раздумье. Лицо ее оставалось непроницаемым, и никто не смог бы сказать, о чем она грезит, какие планы замышляет.
Глава 21
О ЧЕМ УЗНАЛ ОТЕЦ ПАРФЕ ГУЛАР, ИСПОВЕДУЯ ГОСПОЖУ КОЛИН КОЛЬ
Госпожа Колин Коль никогда не была красавицей, из-за чего питала глухую ненависть ко всей вселенной. Казалось, что и молодой она тоже не была. Ей было всего сорок пять лет, а выглядела она на все шестьдесят. Создавалось впечатление, что такой она и родилась.
Характер ее можно было бы выразить в
Верила она искренне и простодушно. Религиозные понятия ее сводились к следующему: больше всего следовало опасаться дьявола и его приспешников, способных погубить невинную душу; равным образом надо было всеми силами избегать смертных грехов, ибо за них полагалось неминуемое воздаяние в виде адского пламени на веки вечные. Из этого понятно, какую роль в ее жизни играл исповедник.
Все утро госпожа Колин Коль провела в хлопотах, наблюдая за починкой окна, пострадавшего в результате вторжения тех, кого она называла про себя: вельможа в маске и трое бандитов.
Торопливо позавтракав, она устроилась с рукодельем у окна, выходившего на улицу. Делая вид, что занимается штопкой, она на самом деле высматривала монаха, одновременно изготавливая к бою все свои орудия — ибо исповедь была для нее настоящим сражением, в котором она должна была победить, иными словами, получить отпущение грехов.
Между тем близился полдень, а монах все не появлялся. Матрона забеспокоилась. Неужели придется самой отправиться на поиски? Именно потому, что она придавала предстоящей беседе такое значение, ей не хотелось в этом признаваться. И она продолжала ждать, хотя нетерпение буквально грызло ее, а листок • бумаги, который она нервно комкала в кармане фартука, казалось, обжигал руки.
Наконец в полчетвертого в конце улицы возникла знакомая фигура брата Парфе Гулара. По счастливой случайности он замешкался возле дома старой мегеры, и та поспешно пригласила его войти.
Монах был уступчив и добродушен — Колин Коль это хорошо знала. Вот и на сей раз он не заставил просить себя дважды. Тщательно заперев за ним входную дверь и наложив все засовы, она угодливо придвинула к нему кресло. А тот, не без труда заняв сидячее положение и засмеявшись утробным смехом, сразу же заявил с присущей ему бесцеремонностью:
— Как раз в тот момент, когда вы окликнули меня, почтенная дама, я спрашивал себя, не поднесет ли мне стаканчик какая-нибудь милосердная душа… Просто изнываю от жажды. Быть может, у вас еще осталось то миленькое сомюрское винцо, которым вы меня потчевали в прошлый раз…
Госпожа Колин Коль, мгновенно достав из погребка запыленную бутыль, наполнила до краев стакан монаха.
Но Парфе Гулар отличался галантностью. Он поклялся, что даже не пригубит этот божественный нектар, если хозяйка дома не составит ему компанию. Матрона, как водится, стала отнекиваться — однако, по настоянию достойного отца и не желая обидеть его отказом, согласилась принести второй стакан. Монах и его налил доверху, не слушая протестов старухи. Зная легендарное обжорство Парфе Гулара, она выставила также огромное блюдо с пирогами, чем снискала одобрение исповедника, немедленно приступившего к трапезе.