Сын Зевса
Шрифт:
Александр слушал эти тревожные речи, и ему становилось не под силу сохранять хотя бы внешнее спокойствие. Неужели отец, который доверял ему, еще шестнадцатилетнему, царство, которому он предоставил честь решить битву при Херонее, с которым он делился, как полководец с полководцем, своими военными замыслами, – неужели он теперь отстранит Александра? Как это может быть?
– Как это может быть? – повторил и царь эпирский. – Александр – старший сын царя. Что можно сказать против его права наследовать царство? Нет, тут ничего сказать нельзя.
– Можно, –
Оба Александра – и брат и сын – удивленно глядели на нее.
– Что говорят?
– Что у моего сына Александра мать-чужеземка – вот что говорят! Что мой сын Александр по своей матери наполовину варвар, а Клеопатра – македонянка чистой крови и сын ее будет настоящим македонянином и царем македонским. Вот что говорят.
Александр побледнел. Так вот какая угроза нависла над ним. Его будущее, созданное обстоятельствами самой судьбы, его будущее, которое стояло перед ним полное славы и побед… Все это может рухнуть, превратиться в дым!
– Что же делать, – вздохнул царь Эпира, – если так суждено богами…
– А мы должны сложить руки и ждать, пока Клеопатра заставит Филиппа вообще уничтожить нас? – Олимпиада величаво подняла голову. – Нет, не ждать мы должны. А призвать богов и защищаться!
Защищаться!..
Быстрая мысль Александра тотчас ухватилась за это слово. Защищаться… Защищать свое право, а может быть, и жизнь. Зевс и все боги! Ему надо защищаться от своего собственного отца!..
Александр уже и тогда умел моментально принимать решения.
– Я поеду в Иллирию, – сказал он.
– В Иллирию! – Царь эпирский испугался. – Но иллирийцы – извечные враги Македонии.
– Вот потому-то я туда и поеду. Союзники македонян не станут сражаться с царем македонским.
Олимпиада поняла его.
– Ты прав, – сказала она. – Поезжай. И не медли. Ахиллес, предок твой, поможет тебе.
Александр медлить не стал. Он простился с матерью, чью преданность особенно оценил в это трудное время, простился с царем Александром. И уехал в Иллирию, в горную страну на побережье Адриатики. Там надеялся он найти поддержку и помощь, если придется защищать свое право с оружием в руках.
Иллирийцы приняли его.
Примирение
Филипп деятельно готовился к походу в Азию. Забот хватало. Военачальники его не знали отдыха. Уж если начать войну, так надо победить. А Дарий – сильный противник, войско у него несметно. Значит, надо брать не численностью отрядов, которых у Филиппа никогда не будет так же много, как у перса, но боевыми качествами, хорошим вооружением, дисциплиной, умением побеждать.
Дело у Филиппа ладилось. Вся Македония, все эллинские государства, кроме Спарты, готовились к войне, вооружались, снаряжали обозы, запасались провиантом и всем необходимым, что понадобится в походе.
Все ладилось, а душу томила скрытая печаль: его сын ушел из дому.
Но
И маленький сынок, смеющийся в колыбели. Судьба старается наградить Филиппа всеми радостями, доступными человеку на земле, хотя этот человек погубил столько таких же счастливых семей, что и сосчитать невозможно. Филипп не думает об этом. Он был бы счастлив…
Но сын его Александр ушел из дому!
Олимпиаду забыть очень легко. Пусть она сидит там, среди гор, у своего брата. И совсем хорошо было бы, если бы она осталась там навсегда. А Филипп скоро отправится в Азию. В Элладе думают, что он пойдет свергать и уничтожать персидского царя, этого рохлю Дария. Но Филипп просто прогонит его из эллинских колоний, захватит азиатский берег и будет царствовать до конца своей жизни и над Македонией, и над Элладой, и над колониями эллинов, расселившихся по берегам морей.
Все складывается так, как он хотел. Можно торжествовать, можно считать себя счастливым.
Но вот сын его Александр ушел из дому!
Так прошла осень, прошла зима.
А когда согрелись горы, и в долинах загремели весенние потоки, и зеленый бархат молодой травы кое-где появился на склонах, македонские полководцы заговорили о том, что время надевать панцири.
Как-то утром к нему, Филиппу, пришел Аттал.
– Не думаешь ли ты, царь, что пора двинуть войско?
– Войско мое готово, – ответил Филипп, – но сам я еще не готов переправиться на тот берег. Надо еще уладить многие дела. Надо подумать, кого оставить здесь, пока я буду отсутствовать.
– Пошли хотя бы авангард.
– А кого послать в авангарде?
– Я сам пойду. Если ты мне доверяешь. Кажется, я у тебя не из последних полководцев.
Филипп незаметно взглянул на него. Заносчивый, самодовольный, грубый, он становился в тягость Филиппу. Ему неприятно было видеть, как Аттал старается всем показать, что он не только царский этер, но еще и родственник царя. Филиппу неприятно было видеть, как доброжелательно встречают Аттала его воины; Аттал умеет расположить их к себе, хотя он, Филипп, не понимает, чем именно.
– Хорошо, – сказал Филипп, – ты поведешь мой авангард. Переправишься через Геллеспонт и там будешь меня ждать. А я не замедлю. Ты прав, Аттал, пора надевать панцирь.
Филипп снарядил и отправил в Азию передовые отряды. Однако вместе с Атталом он послал еще двух военачальников – Аминту и Пармениона, с которыми вместе прошел по многим военным дорогам и чью верность много раз испытал.
Проводив свой авангард, Филипп разослал вестников в эллинские города, извещая, что пора готовить в путь вспомогательные войска. Коринфский союз определил, что эллины могут дать двести тысяч пехотинцев и пятнадцать тысяч всадников.