Сын
Шрифт:
— Вот-вот! — воскликнула она. — Сколько бы детей мы с вами нарожали!
Мы разговаривали в этом тоне до конца обеда и продолжали шутить до самых ворот больницы, куда я ее потом проводил. В тот день у нее было дневное дежурство, от двух до десяти часов. Проводив ее, я вернулся в свою комнату и до самого вечера читал работу одного немецкого последователя Пенлеве. [4] Затем поужинал в пансионате.
В десять часов я вышел и в четверть одиннадцатого был на площади Командан-Мария у ее дома, и
4
Пенлеве (1863–1933) — французский математик и политический деятель, в 1917–1925 гг. — председатель совета министров.
— Вы? — протянула она, ничуть не удивившись.
— Мне нужно серьезно поговорить с вами, позвольте мне зайти к вам ненадолго.
Она не стала ломаться и решительно открыла дверь.
— Одну минутку! — сказала она, прежде чем впустить меня в комнату. — Я только посмотрю, все ли у меня в порядке.
Я слышал, как она повернула выключатель и швырнула в шкаф не то белье, не то платье.
— Теперь входите.
Квартирка была самой заурядной — мне показалось, что обычно в таких живут девицы другого типа. В гостиной, рядом со столом и буфетом в стиле Генриха II, стоял видавший виды обитый зеленым репсом диван, который очень меня смущал, так что я все время старался не смотреть в его сторону.
— Тут до меня жила одна танцовщица из кабаре, — объяснила она. — Стены все сплошь были в журнальных обложках, пришпиленных кнопками. Пить хотите?
— Спасибо, не хочу.
— Я тоже. Ну и хорошо, а то у меня нет ничего, кроме белого вина, да и оно, должно быть, теплое.
Догадывалась ли она, для чего я пришел? Наверное, догадывалась.
— Сегодня за обедом у нас был разговор, — начал я, не находя другой возможности приступить к делу. — Я весь день о нем думал…
Это была правда, хотя весь день я был занят чтением довольно сложной книги.
– ..и пришел сказать, что не шутил. В самом деле, почему бы нам не пожениться? Почему не быть счастливыми, как другие?
Она снова попробовала обратить все в шутку:
— В самом деле, почему бы и нет?
— Подумайте. Мы знаем друг друга гораздо ближе, чем любые жених ж невеста после года знакомства. Я не предлагаю вам романтической любви и не требую ее от вас.
Я чувствовал, что она вся напряглась; очевидно, потому и продолжала отшучиваться:
— Ах так! Значит, брак по расчету!
— Нет. Просто два человека, которые уважают друг друга, которым вдвоем хорошо, договариваются идти вместе, чтобы легче было проделать оставшийся им путь.
Только теперь она наконец решилась отнестись к этому серьезно.
— Право, Ален, это очень мило с вашей стороны, я очень вам благодарна. Вы вполне могли предложить мне стать вашей любовницей, и я, вероятно, на это пошла бы, хотя понимаю, что наша связь длилась бы только, пока вы остаетесь в Канне.
— А это меня нисколько не интересует. По ее словам — она потом часто вспоминала об этом, — я
Мое поведение и впрямь должно было казаться забавным. Но так или иначе, я не притронулся к ней ни в тот вечер, ни в следующий, ни в те три недели, что оставался в Канне.
Когда она провожала меня на вокзал, я все еще не знал ее ответа.
— Посмотрим, выдержите ли вы месяц разлуки.
В течение этого месяца я не написал ей ни одного письма, но каждый день посылал все те же несколько слов:
«Пятый день — все по-прежнему».
«Шестой день — все по-прежнему».
И так двадцать девять дней, а на тридцатый — было это в субботу — я встретил ее на Лионском вокзале и привез на набережную Гранз-Огюстен, где снял для нее комнату как раз под моей.
На другой день мы отправились в Везине. Я предупредил ее, что моя мать, вероятно, не скажет ей ни одного слова, но на это не нужно обращать внимания.
Отец вел себя прекрасно, с той необходимой мерой светскости, которую сохранял при любых обстоятельствах.
Мы сделали оглашение о помолвке и сразу же оформили брак: в мэрии VII округа. Квартиры найти мы не успели, так что война застала нас все в тех же меблированных комнатах, где мы занимали теперь две смежные комнаты — одна была спальней, другая служила гостиной.
Опять я шел на войну, но на этот раз было кому помахать мне платком на вокзале.
Глава 4
Ее прозвали «странная война». Снова Ондскот, те же кофейни, пропахшие пивом и можжевеловой водкой. Там, на той стороне, мы даже узнали в лицо рыжеватого бельгийского офицера, который год назад, ликуя, сообщил нам о заключении мира. Бельгия еще не вступила в войну, и нам не разрешалось заходить за полосатый желто-черно-красный шлагбаум, на который облокачивались солдаты, любезничая с бельгийскими девушками.
В мрачном ожидании протекали недели. По обе стороны линии Мажино стояли друг против друга войска неприятельских армий, обмениваясь по радио колкостями и хвастливыми речами.
Только во второй свой отпуск, подъезжая к Северному вокзалу, где меня встречала твоя мама, я, еще не выходя из вагона, вдруг понял, что она беременна.
Не знаю, что выражало мое лицо. На ней было знакомое мне коричневое пальто, которое уже не застегивалось на все пуговицы.
Мы молча поцеловались, потом, немного погодя, когда мы уже пробирались в толпе, она тревожно спросила:
— Ты что, недоволен?
В ответ я только сжал ее холодные пальцы и покачал головой. Сейчас могу признаться тебе — я просто не знал, что сказать. Я был сбит с толку, очевидно взволнован, но не совсем так, как следовало бы в подобных обстоятельствах. Пожалуй, прежде всего я испытывал удивление. Да, конечно, она была моей женой, значит, я должен был этого ожидать. Вероятно, тебе это покажется странным, но мне как-то не приходило в голову, что это возможно. Кто знает, может быть, и она тоже была удивлена?