Сыновья

Бредель Вилли

— Ты все спрашиваешь и спрашиваешь, Софи, и не даешь Карлу возможности ответить. Дай же и ему слово сказать.

Карл начал с того, что стал проклинать войну. Он напомнил, что с первого дня отвергал ее. Теперь же, находясь в армии, он во сто крат больше клянет милитаризм и войну. Жестокое это дело — военная машина. Она развязывает в человеке самые низменные инстинкты. Процветают доносы, взаимное выслеживание, подкуп. Взятками у начальства можно добиться всего, и сынки мекленбургских крестьян, получающие из дома ветчину и колбасу, превосходно устраиваются. Но горе бедному горожанину, не имеющему никаких связей. Будь он рабочий или учитель гимназии — все равно, его беспощадно преследуют, мытарят, измываются над ним всячески. И кто только не окопался

в таком гарнизоне, как Нейстрелиц: ротмистры и капитаны — сплошь местные помещики, их набилось там такое множество, что они наступают друг другу на пятки. Но пусть только кто-нибудь заикнется на этот счет — его завтра же отправят на фронт, прямым рейсом на «геройскую смерть». Он, Карл, занесен в особый, своего рода «черный список», поэтому в течение целого года он не мог получить отпуска. Его давно упекли бы на фронт, если бы сердце и, главное, ноги не были в таком плачевном состоянии. Видя все это, начинаешь ясно понимать, что войну мы проиграем. И — конечно, строго между нами — только этого и можно желать.

Густав Штюрк кивнул в знак согласия. Но Софи в ужасе воскликнула:

— Неужели все жертвы напрасны?

— Нам придется понести еще большие жертвы, — сказал Карл, не отвечая на вопрос. — Еще большие, чтобы положить конец этой войне.

Густав Штюрк опять кивнул и сказал:

— Что верно, то верно. Почин сделают, я думаю, народы других стран. В нашей стране гнет слишком силен.

— Густав, — крикнул Карл Брентен, — это не может нас остановить! Надо пойти на все, только бы… покончить с войной!

— Конечно, конечно, — согласился его зять.

Софи молчала. Она не следила за разговором. Она думала о погибших сыновьях, и мысль, что они погибли зря, и, возможно, даже за нечто бесчестное, казалась ей чудовищной, никак не укладывалась в голове.

С добрый час просидели они так, толкуя о том о сем. На прощанье Карлу пришлось пообещать, что в один из ближайших вечеров он с Фридой обязательно навестит, их еще раз.

IV

— Карл! До чего ж великолепен! Герой! Стопроцентный герой! Дай же обнять тебя наконец. — Так приветствовал инспектор Пауль Папке своего бывшего друга. Все-таки он не обнял его, а только обеими руками потряс его руку. — Как я рад! Как я рад! — громко восклицал он, напряженно соображая: «Что могло ему понадобиться? Так, спроста, он не явился бы».

Карл Брентен, сохраняя величественную сдержанность, спросил, не зайдет ли Папке в кабачок к тетушке Лоле, он там будет его ждать.

Папке лихорадочно думал: «Что же его привело ко мне? И как от него отделаться?»

— Гм! — сказал он. — Погоди-ка, сегодня вечером у меня…

— Опера «Евангелист», — сухо заметил Брентен. — После первого акта ты свободен.

— Верно! Верно! — воскликнул Папке. Черт возьми, он чуть было не забыл, что Брентен некогда работал в театре и что он в курсе дел.

— Приду, конечно, приду. Какие могут быть разговоры! — Он наскоро пожал руку Карлу. — До скорого, значит!

Проходя по сцене, лавируя среди рабочих, Папке думал все о том же: чего хочет от него Брентен? Он не знал, радоваться ему этой встрече или ждать неприятностей.

За стойкой у тетушки Лолы Карл Брентен не поскупился на щедрые посулы. Он пообещал ей тысячу бразильских сигар, как своей давнишней клиентке, хотя знал, что у него и сотни не наберется. Правда, у него хватило добросовестности не взять у нее задатка. Когда тетушка Лола пожаловалась, что Фрида наотрез отказалась отпускать ей сигары, Брентен изобразил на лице недоумение и молча неодобрительно покачал головой, а про себя подумал, что жена поступила правильно. Ему в Нейстрелице сигары были нужнее.

Явился Папке, и они, распив рюмочку с хозяйкой по случаю встречи, уселись в угол, близ окна, за свой прежний «постоянный» столик. Папке, который решил, не церемонясь, сразу узнать, в чем дело, сказал:

— Ну, выкладывай! — И вызывающе взглянул на Брентена; у него уже созрел

план, как избавиться от своего бывшего приятеля.

И у Карла был свой план: он твердо решил ни в чем не возражать Папке, послушно подпевать ему, а под конец он попросит его помочь устроиться. Он благодушно ответил:

— А чего выкладывать? Ничего особенного у меня нет. Я просто хотел повидать тебя.

Но Папке был настороже; он спросил сомневающимся тоном:

— А ведь казарма для людей… нашего возраста, должно быть, не сладкая штука, а?

— Кому не повезет, тому, конечно, невесело. Ну, а я очень удачно устроился, фактически исполняю обязанности фельдфебеля. На мне лежит подготовка новобранцев, я, так сказать, навожу на них первый лоск. Но ты прав, для нашего брата это непривычное житье, — а в общем, занятно. У нас там свои кабачки, благодать, скажу тебе. А эти мекленбургские новобранцы тащат тебе, чего только душа пожелает.

— Но ведь твоя жена говорила… совсем недавно… говорила…

— Ах, что там! Женщин не знаешь, что ли? Год меня не было дома, ну, и все такое. Женщины ведь чуть что — им уж всякие страхи мерещатся.

— Но, по тебе судя… Ты выглядишь не очень-то… не очень блестяще, дорогой мой. Похудел. Цвет лица какой-то нездоровый…

— Допускаю, — ответил Брентен не сморгнув. — Ведь образ жизни все-таки непривычный. Как ты думаешь? Что ни ночь — попойка. Только позавчера наш обер-лейтенант говорит мне: «Брентен, вы лучший собутыльник из всей нашей роты: пойдемте-ка, хлопнем по одной». — «По одной?» — «По одной», говорит. Но, как ты сам понимаешь, за одной последовало столько, что мы накачались как следует. А это, конечно, даром не проходит.

Папке мысленно отставил все свои планы: все складывалось иначе, чем он предполагал.

Они сидели, пили водку и пиво, и язык у Карла развязывался все больше и больше. «Главное я приберегу под конец, — сказал он себе. — Надо сделать так, чтобы на этот раз ему не удалось разыграть роль спасителя. Посмотрим, не предложит ли он мне работу сам». И Брентен принялся рассказывать забавные истории из солдатской жизни.

— Вот, например, полковник производит смотр. Так это, скажу я тебе, животики надорвешь! Ты только представь себе этакого, знаешь, пожилого папашу, еще из вояк семидесятого года, прямого, как доска. И вот он деревянным шагом обходит фронт. «Как поживаешь?» — благосклонно спрашивает он у солдата, поблескивая моноклем. «Очень хорошо, господин полковник!» — «Женат?» — спрашивает он у следующего. «Так точно, господин полковник!» У третьего: «Дети есть, сын мой?» — «Так точно, господин полковник!» После этого он, повернувшись к нашему ротному, ка-ак рявкнет: «Вашим солдатам прекрасно живется! Поздравляю, любезный!»

— Стертые пятаки, Карл! Еще в тридцатилетнюю войну так делалось!

— Ну и что из этого? И сейчас еще оказывает свое действие на этих тупоголовых болванов!

Карл Брентен придвинулся к Папке.

— А посмотрел бы ты на так называемое военное бракосочетание! Ты лопнул бы со смеху, уверяю тебя. Выстраиваются все эти безусые молодцы, которых отправляют на фронт и которые пожелали срочно вступить в законный брак, чтобы обеспечить близких пособием, и тому подобное… Невесты — образины попадаются среди них неописуемые — они, значит, стоят перед выстроившейся ротой. Поп, главное действующее лицо в этой комедии, влезает на стул и начинает массовое венчание. Он произносит проповедь, а женщины вовсю голосят… «Вы заключили теперь союз на всю жизнь, — говорит поп. — Да осенит господь бог ваши браки своею благодатью. Вы, молодые мужья, идете на фронт защищать отечество. Это тяжкий, но святой долг. Опасности будут подстерегать вас на каждом шагу. Вы встретитесь лицом к лицу со смертью. Многих из вас она скосит, и ваша молодая кровь оросит зеленую травку. Возлюбленные же ваши жены остаются дома. Но они под надежной защитой, не кручиньтесь о них. Государство великодушно заботится о вдовах и сиротах. Не оставит их и господь бог. Так отправляйтесь же на поля сражений спокойно, твердые духом! Помните всегда, что…»