Сыновья
Шрифт:
— Ага, приехали, значит! — сказал он скрипучим басом. Задумчиво рассматривал он Брентена, который замер, стоя навытяжку, точно собака на задних лапках. И вдруг Кнузен заорал, благосклонно глядя на Брентена:
— Ну, и везет же вам, черт вас возьми! Будь вы здесь три дня назад, вы теперь шлепали бы уже где-нибудь по румынским болотам.
Брентена кинуло в дрожь! Теперь — гляди в оба! И он выпалил, почти крикнул:
— Привез господину унтер-офицеру ящик сигар собственного изготовления! Товар довоенный…
— Превосходно! — гремел Кнузен. — Я надеялся, что вы сразу пришлете мне сколько-нибудь. Да ведь с глаз долой — из сердца вон!
—
— Да ладно! Хватит разговоров! Бегите! Тащите скорей курево, не то оно у вас там заплесневеет!
— Есть, господин унтер-офицер!
Брентен с облегчением круто повернулся на каблуках и опрометью бросился по коридорам в казарму.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
I
Это было печальное лето. Вальтер и Ауди чувствовали себя потерянными, заброшенными. Они держались вместе, но далеко не всегда ладили: они надоедали друг другу, ссорились, чего прежде никогда не бывало. Однажды дело дошло даже до взаимных попреков: каждый взваливал на другого вину за все, что с ними произошло.
А-ах-ах! — вздыхали они. Как забыть веселые вечера в группе? Как вытравить из сердца старые привязанности?
Иногда в этом «а-ах-ах» вместе с чувством сожаления звучала злая ирония. Время от времени они наперебой сыпали едкие замечания по адресу пухлощекой старосты Греты.
А-ах-ах!
Изгнанники, опальные — вот они кто. И преследуемые. На каждом шагу им чудились подозрительные взгляды. Они слывут опасным элементом. Кругом враги. И друзья все больше отгораживались от окружающих.
Вальтер открывал у Ауди неприятные свойства, которых раньше не замечал. Он пришел к выводу, что Ауди тщеславен, всегда старается выдвинуться на первый план, всегда считает себя правым и с чувствительностью мимозы реагирует на любое возражение. Все чаще проскальзывали у него черты неуравновешенности, чудачества.
То вместе, то порознь, что в последнее время случалось все чаще, приятели ходили в театр, на концерты и на собрания. В антрактах они иной раз неожиданно встречались.
— Ну как? — спрашивал один, — понравилось?
— Бывает лучше, — отвечал другой. И они снова расходились.
В театре «Талия» они смотрели «Кетхен фон Хельброн». Вот ерунда! Что за несносный пафос! Какие противоестественные коллизии! Сколько ложной романтики! После первого же действия оба решили:
— Чушь какая-то! Женщины в жизни совсем другие, видали мы их!
Иногда один спрашивал другого:
— Ты читал газету? Какое наглое вранье! Позор!
— И читать нечего такую дребедень! Только зря время тратить.
Ложь, только ложь окружала их — и от этой лжи им становилось тошно. Единственным их утешением были книги. Ауди «открыл» Достоевского. Когда он рассказывал Вальтеру содержание романов этого писателя, у него от волнения захватывало дух; он с трудом подыскивал слова. Как глубоко проникает Достоевский в человеческую душу! Для него нет просто хороших и просто плохих людей; они одновременно и добры, и злы, и благородны, и низки.
Против этого нечего было возразить, но, Ауди не верилось, что русские такие уж фанатики правды, не верилось, что, совершив плохой поступок, они неизменно терзаются угрызениями совести и сами себя бичуют — какой же я негодяй, какой злодей. Было бы прекрасно, говорил Ауди, гели бы такие люди были, но нет на земле
Однако, читая об убийстве ростовщицы, Ауди весь дрожал, на лбу у него от страха выступил пот. Совершенно разбитый, он заснул, наконец, тяжелым сном. А после работы побежал в публичную библиотеку в надежде получить второй том «Преступления и наказания», который уже несколько дней был на руках. Ему повезло. И он читал о человеческой злобе и жестокости, о терзаниях, о сатанинских пытках, которым подвергались люди и животные. Разве кто-либо и когда-либо так описывал, на что способен человек? Все это не бред горячечного воображения, а виденное, пережитое — и ребенок, которого истязают, и лошадь, которую бьют по глазам, и генерал-крепостник, любующийся тем, как собаки разрывают на части ребенка его крепостного… Подлый мир, вот он каков! Одиночество, бедность, душевное смятение Раскольникова волновали Ауди до слез; он страдал вместе с ним и проклинал жалкую, лицемерную, насквозь лживую жизнь.
Вальтер увлекался Свифтом и французской революцией 1789 года. Свифт, влачивший жалкое существование всего лишь в качестве доброго детского сказочника, был, как с удивлением убедился Вальтер, одним из величайших мудрецов. Какой острой критике подвергал он своих современников и их общественное устройство, их неискоренимую глупость и косность, с какой едкой насмешкой разоблачал чванство и мракобесие сильных мира сего. А республика благородных лошадей гуингмов, эта утопия, уже столетия тому назад рожденная человеческим мозгом! А республика ученых, Лапута, это грозное предостережение людям нашего века — века техники! Вальтер восторгался гениальным ирландцем и заносил в записную книжку особенно поразившие его изречения; некоторое время друзья называли людей только «йэху».
Сочинения Карлейля знакомили Вальтера с французской революцией. Он глотал толстые тома один за другим; могучее восстание человеческой совести наполняло его неизъяснимой гордостью. Ему казалось, что лишь в ту эпоху человек впервые осознал себя человеком и заслужил это гордое звание. Пусть буржуазно-ограниченный Карлейль громит революцию и ее деятелей. Но Вальтер восхищался их героизмом, силой, решимостью. И любимыми героями революции стали для него как раз те, которых Карлейль поносил больше других: Марат и Сен-Жюст. Ему удалось достать в университетской библиотеке немецкий перевод «Друга народа». Он изучал речи и приказы Сен-Жюста, изданные в бытность его комиссаром революционной армии. И вот он увидел, что даже Бонапарт вступил во владение наследством, оставленным его предшественниками. Вальтер читал все новые и новые книги с самым различным освещением событий той эпохи. Он прочел Минье, которого ценил больше других за его демократические убеждения, прочел Кропоткина, Мишле, Ламартина, Тэна, Гизо — все, что нашел на немецком языке.
Летом, в воскресные дни, бродя по лугам и лесам, друзья рассказывали друг другу много интересного. Оказалось, что Ауди охотнее всего повествует об одиноких, больных, надломленных жизнью людях из мира Достоевского, а Вальтер — о борцах, самоотверженных революционерах, современниках Марата и Сен-Жюста. Однажды Ауди сказал насмешливо:
— Жаль, что Достоевский ничего не написал об этих революционерах, у тебя был бы случай прочесть, что они далеко не все герои, что между ними попадались и гнусные субъекты.