Сыновья

Бредель Вилли

I

Как ни изощрялись немецкие газеты, весь апрель и май, изо дня в день, пестревшие хлесткими заголовками: «Английский фронт у Камбрэ прорван!», «Решающие высоты взяты штурмом!», «Десятки тысяч убитых и пленных!», «Враг отступает по всему фронту!»; как ни старались частым упоминанием звучных для немецкого уха имен генералов — фон Белов, фон дер Марвиц, фон Хутер, фон Бэн и других — вселить бодрость и веру в души своих читателей, все же в один прекрасный день в бурном море газетных сообщений внезапно наступил мертвый

штиль. О победах — ни звука. Никаких перемен. Опять все те же хорошо знакомые лаконичные сводки: на Западном фронте без перемен!

Если бы командование вынуждено было осведомлять народ о положении и настроениях в тылу, его сводки безусловно гласили бы: в тылу без перемен. А между тем именно в те дни новости обгоняли одна другую. Из уст в уста передавалось, что подводных лодок выбывает из строя больше, чем можно построить новых. Во Франции, гласила молва, накапливаются американские части, сформированные из сытых, здоровых и хорошо обученных солдат.

А сколько и каких только слухов не порождало продовольственное положение, казавшееся самой важной проблемой, несмотря на разгул смерти и все ужасы войны! В Германию шли с Украины и из Румынии колоссальные партии сала и масла, но на германской земле они бесследно исчезали, и для неимущей части населения оставалось только повидло из свеклы. О самом существенном газеты упорно молчали — о голоде, об эпидемии испанского гриппа, а о самоубийствах и подавно.

Но факты говорят сами за себя.

У голодных появляются крамольные мысли. Вместе с доверием улетучивается и терпение. Рядом с разочарованием затаилось отчаяние. Правительство боялось не мелкой буржуазии, а сплоченной массы рабочих. Поэтому оно бросало им время от времени — особенно рабочим военных заводов — какую-нибудь приманку, вроде специальных выдач сала и других продуктов; это именовалось «гинденбургским пайком». Тот, кто получал паек, не спрашивал, откуда берутся такие продукты. А кто знал, не очень-то призадумывался над этим. Ведь мучает лишь собственный голод. И, кроме того, так уже повелось, что побежденные народы должны страдать в первую очередь, — говорили те, кто еще не причислял себя к побежденным.

Брентены переживали эти трудные времена легче, чем многие и многие. Вальтер принадлежал к счастливцам, получавшим «гинденбургский паек». Папаша Брентен время от времени присылал через отпускников солдатский хлеб и консервы. И солдаты с ближайшей бойни приносили иногда краденое мясо в обмен на сигары и табак. Сторговавшись, они раздевались в каморке при магазине, так как мясо они прятали под одеждой. Особенно брезговать не приходилось, вода ведь все отмоет, а ее хватало.

Уже в прошлом году Вальтеру не раз приходилось ездить в деревню — мешочничать. К крестьянам он являлся не с пустыми руками, он предлагал им курево — товар, весьма вожделенный по тогдашним временам. После голодной зимы все запасы картофеля у Брентенов иссякли, и мама Фрида приставала к сыну с просьбами снова отправиться «на промысел» — ведь ездят же другие.

II

О последовавшей затем поездке в мекленбургский район не стоило бы упоминать, если бы не приключение, которое, правда, кончилось, едва успев начаться, но оставило в юной, впечатлительной душе Вальтера большой след.

Он поехал поездом, каким обычно ездили все мешочники, в Бюхене пересел на узкоколейку и вышел на маленькой станции Зибенайхен. Там он выбрал направление, противоположное

тому, по которому устремились другие искатели картофеля. Ему не грозило вернуться с пустыми руками, так как в рюкзаке у него лежал курительный и жевательный табак. Быстро добыл он центнер картофеля, да еще сверх того полфунта масла и немного ливерной колбасы.

— Не-ет, — угрюмо ворчал сначала старик крестьянин. — Не-ет, картофеля у нас и в помине нет!

Вальтер молча порылся в рюкзаке и показал свой волшебный товар: первосортный табак довоенного качества.

Крестьянин даже подвез ему картофель к железнодорожной станции, и в полдень Вальтер уже сидел в поезде.

Ездить послеобеденными и вечерними поездами было очень опасно. Мешочники сидели на подножках и буферах, даже на крышах вагонов, и многие платились жизнью за такие поездки. А Вальтер так рано управился, что даже нашел в вагоне сидячее место.

В купе были только женщины. Одна непрерывно плакала, всхлипывая и сморкаясь. Это была еще очень молодая женщина, с густыми каштановыми волосами, уложенными на затылке затейливым узлом. Большие карие глаза, хоть и полные слез, лучились, ясные и блестящие.

Из разговоров Вальтер постепенно узнал, почему она плачет. Она поехала мешочничать в мекленбургский район. В Людвигслюсте обменяла несколько пар хорошего белья и почти новые туфли на картофель и свинину. Когда она с невероятным трудом дотащила свою ношу до вокзала, тамошняя жандармерия все у нее отобрала. Ночь она провела в зале ожидания. Теперь она едет домой без вещей и без картофеля. А дома — трехлетняя дочурка, которую она оставила у соседки.

— Проклятая война, — сказала одна из женщин. — Во всем она виновата! Чтобы хоть как-нибудь набить желудок, надо нести крестьянам последние пожитки.

— А тут еще жандармы, — подхватила другая. — Настоящие бандиты. Они понятия не имеют, что такое голод.

— А где ваш муж? — спросил кто-то у плачущей женщины.

Она не успела открыть рот, как за нее ответила другая:

— Где же ему быть? Там, где все наши мужья. Защищает дорогое отечество. О, иногда меня такое зло берет!

— Мой муж уже больше года в плену.

— Вам повезло! По крайней мере, он вернется.

Вальтер посмотрел на свой туго набитый мешок с картофелем. На первое время, размышлял он, хватит и половины; а на будущей неделе он может еще раз съездить. И он решил отдать несчастной женщине половину своего картофеля.

Но как сказать ей об этом? Нельзя ни с того ни с сего выпалить, — вот, мол, вам, возьмите половину моего мешка. Остальным женщинам незачем знать об этом. Ну да ладно, уж какой-нибудь случай представится.

Женщины по-прежнему говорили о войне и о своих мужьях. Одна сказала, что летом война непременно кончится, так как все потеряли охоту воевать. Недавно даже английский король официально заявил, что хочет мира.

— Вот если бы наши тоже захотели, — сказала другая.

— Все хотят мира, — возразили ей, — так дальше продолжаться не может.

— Подумать только, — вставила третья, — сколько чудесных продуктов потоплено подводными лодками. Разве это не ужасно?

— И совсем это не плохо. Почему только нам одним голодать? Пусть как следует поголодают и другие, может, и у них тогда пропадет охота воевать.

— Вот думали все, что теперь, когда русские совершили революцию и заключили мир, война кончится. Но нет, воюют и воюют, как ни в чем не бывало! Дураки! Вбили себе в голову победить во что бы то ни стало!