Сыновья

Бредель Вилли

У Даммтора он заколебался: подняться ли по Рингштрассе и идти прямо домой или… или пойти через Валентинкамп. Он сворачивает к Валентинкампу. Но снова и снова острее прежнего борются в нем раскаяние и упрямство. Неужели уступить, когда ты прав? Неужели унизиться перед девчонкой? Возможно, что Гертруд уже дома и опять начнет поучать. Нет, Гертруд он сегодня не желает больше видеть, Гертруд — ни за что! Решено. И он прошел мимо сапожной мастерской Вильгельма Бомгардена, даже украдкой не заглянув в окно. При этом он иронически бормотал про себя:

—

Не подводить партию! Ах ты боже мой! Видно, это вроде оскорбления величества. Как бы не вышло неприятностей! Только не это! Прежде чем действовать, заручись одобрением постового полицейского. Лишь бы не утратить его расположения! Ну и социалисты! О-ох!

Насмешка облегчила ему душу. Вальтер шел все быстрее и быстрее. Сами собой расправлялись плечи, и он вновь ощущал в себе силу ни с чем не считаться, всему противостоять. Он даже почувствовал какое-то уважение к самому себе.

Но не успел Вальтер дойти до Хольштейнской площади, как его снова обуяла тоска. Угрызения совести не давали ему покоя. Что ему, в сущности, делать дома? Не пойти ли на Векштрассе, в кино? Там идет новая картина с Буффало Биллем. Правда, смотреть такую картину так же непристойно, как читать, скажем, детективные книжонки Ника Картера или лорда Перси Стюарта, но все равно сегодняшнее воскресенье испорчено вконец. А лучше всего поехать бы окружной дорогой на Репербан и там побродить. Лишь бы уйти от всего привычного, приевшегося. Что уж хорошего в нем? Особенно сегодня?

Но вот он скользнул взглядом по своему костюму, и им овладела немая покорность судьбе. С голыми икрами, в апостольских сандалиях, в коротких штанах не очень-то ловко шататься по Репербану. Да и в кино, того и гляди, портье скажет: детям вход воспрещен!

Значит, все-таки домой…

II

А дома — гости. Тетки пришли. Только их и не хватало. В это злополучное воскресенье — одни неприятности. Тетя Цецилия, вертлявая, словоохотливая, и тетя Гермина, толстозадый деспот. С ними дядя Людвиг, молчаливый, бледный и такой тощий, точно он создан из ребра своей дражайшей половины.

Началось с того, что мать встретила Вальтера в дверях:

— Где ты шатался весь день?.

— Хорошо ты меня встречаешь! Я как раз в подходящем настроении.

— Подумайте-ка! У этого господина уже настроения! Какая тебя муха укусила? Ну-ка, улыбнись полюбезнее и иди поздоровайся.

Вальтеру показалось, что мать как-то необычно оживлена.

— Ты, видно, рада гостям, а? Жаль, что отца нет.

— Замолчи, невежа! — зашипела на него Фрида. — Ступай в столовую и веди себя как следует.

Да, таковы женщины! Ни памяти, ни чувства собственного достоинства. Чего только не выкидывала Гермина! Как помыкала ею! На людях оскорбляла и поносила. А сейчас они опять сидят за одним столом и улыбаются друг дружке. Будто, кроме этой милой родни, никого не существует на свете. Нет, стариков не поймешь. Как

они глупы, как сами себе портят и отягчают жизнь!..

— Ну вот наконец-то и он! — воскликнули обе тетки, словно они только и ждали Вальтера. С гневом в сердце, с гневом в горящих глазах, он обошел всех, пожимая руки, произнося «здравствуйте», «да-да» и «нет-нет».

— Как он вырос, — сказала тетя Цецилия, которая была чуть не на полголовы ниже племянника, хрупкая и тоненькая, как фарфоровая статуэтка.

— Не коротковаты ли штаны? — сказала тетя Гермина после критического осмотра.

— Да-да, — поторопился поддакнуть дядя Людвиг, — хотя бы до колен доходили.

— Хотя бы! Хотя бы! — вскинулась тетя Гермина. — А волосы? Нет, Фрида, как хочешь, волосы слишком длинны.

— Это ты о моих волосах? — спросил Вальтер.

— О чьих же еще?

— Достопочтенная тетя Гермина, может быть, тебе интересно услышать, что мне не нравится в тебе?

Гермина Хардекопф замолчала, переводя беспомощные коровьи глаза с юноши на его мать, потом — на мужа, точно ожидая, что кто-нибудь из них придет ей на выручку.

Фрида промолвила в смущении:

— Я ведь вам говорила, что сей господин сегодня не в духе. — И, обращаясь к Вальтеру, добавила: — Постыдился бы!

— Оставьте меня в покое, пожалуйста, — буркнул Вальтер, встал и вышел из комнаты.

— Ты не находишь, Фрида, что он ведет себя безобразно?

— Да, да, Гермина! И ты совершенно права — эти короткие штаны ужасны.

— Повсюду одно и то же. Нет мужчины в доме. После войны воспитание безнадзорных станет серьезной проблемой.

Фрида в отчаянии повернулась к Цецилии.

— Скажи, разве длинные брюки не придают более мужественный вид? Но он меня совершенно не слушает.

— Пусть его, — снисходительно сказал дядя Людвиг. — Пусть носит короткие штаны, если это ему нравится. Успеет еще поносить длинные.

Когда интерес к Вальтеру иссяк, опять заговорили о болезни Густава Штюрка, страдавшего почками, и о тяжелом ранении шурина Гермины Рудольфа Хаберланда, которому пришлось ампутировать обе ноги. Гермина сказала с особым ударением:

— Зато он получил Железный крест первого класса! Да!

Затем голоса понизились, — ведь мальчик поблизости и может все услышать, — перемывались косточки соседской дочери Анни Букельман: еще не помолвлена, а уже ждет ребенка. Тетя Гермина сказала важно:

— Вновь привить людям нравственное поведение будет одной из труднейших проблем после войны.

Около десяти часов гости ушли. Неизвестно, кто был больше рад — мать или сын.

— Зачем ты их все еще приглашаешь?

— Не могу же я их гнать, когда они приходят.

— Почему же? Надо им сказать прямо — пусть не трудятся оказывать тебе честь своими посещениями.

— Ну, что ты болтаешь? Ведь Людвиг мой брат.

— О дяде Людвиге я не говорю. Тетю Цецилию тоже еще можно терпеть. Но эта толстуха, которая так тобой помыкала…