Сыновья
Шрифт:
— Вы будете виноваты, если хотя бы зуб заболит у молодого генерала, — вы, которым лучше было бы умереть! Ваше дело итти за ним, куда бы он ни шел, стоять вокруг и стеречь его! Ночью вы должны лежать возле его постели, а днем не доверять никому и никого не слушать, даже его самого. Если он заупрямится и не захочет итти с вами и скажет, что вы ему мешаете, то вы должны отвечать: «Мы служим старому генералу, твоему отцу, — платит нам он, и слушаться мы будем только его». Да, вы должны оберегать его даже от него самого.
И он выбранил их как следует, самой
— Но если вы исполните свой долг, то получите щедрую награду, так как нет сердца великодушней, чем у нашего старого генерала, и я сам замолвлю за вас словечко.
И они дружным ревом выразили ему свое согласие, так как знали, что этот человек стоит ближе всех к генералу, если не считать родного сына, и, сказать правду, были довольны, что поедут в новые места и посмотрят на все, чего им не доводилось видеть раньше.
Когда же наступило утро, Ван Тигр поднялся со своего бессонного ложа и отпустил сына в дорогу и сам поехал его провожать, потому что нелегко ему было расстаться с ним. Однако этим он мог лишь ненадолго оттянуть то, что должно было случиться, и, проехав небольшую часть пути рядом с сыном, он натянул поводья и сказал:
— Сын, еще в старое время говаривали, что как далеко ни провожай друга, а разлуки не миновать, — не миновать этого и нам с тобой. Прощай!
Он сидел неподвижно на своем коне, принимая прощальный поклон своего сына, и не двинулся с места, пока сын снова не сел на коня и не уехал в сопровождении пятидесяти солдат и воспитателя. Тогда Ван Тигр повернул коня и поехал в свой опустевший дом и больше уже не оглядывался на сына.
На три дня Ван Тигр дал волю своему горю, и рука его не поднималась ни на какое дело, и душа не лежала к прежним замыслам, пока не возвратился с донесением последний из гонцов, отправленных им вместе с сыном. Они возвращались один за другим, через каждые несколько часов, с разных мест дороги, и каждый привозил свое донесение. Один из них говорил:
— Он здоров и, пожалуй, веселее обыкновенного. Дважды он сходил с коня и разговаривал в поле с крестьянином.
— О чем же он мог с ним говорить? — спросил Вак Тигр в изумлении.
И человек ответил, припоминая все от слова до слова:
— Он спросил крестьянина, какие семена он сажает, и посмотрел семена, потом посмотрел, как впрягают быка в плуг; наши люди над ним смеялись, но он не обратил на них внимания и все смотрел на быка и на его упряжь.
Ван Тигр был озадачен и сказал:
— Не понимаю, зачем военачальнику смотреть, как впрягают быка или какое сеют зерно?
И помолчав он спросил с досадой:
— И больше тебе нечего сказать?
Человек, подумав, отвечал:
— На ночь он остановился в харчевне и с удовольствием ел хлеб и мясо и вареный рис с рыбой и выпил маленькую чашечку вина. Там я его оставил и вернулся к тебе с этим донесением.
Потом приехал другой, потом третий с донесениями о здоровьи его сына, о том, что он ел и пил, и так продолжалось до тех пор, пока мальчик
Ван Тигр и сам не знал, как он перенес бы тревогу за сына, если бы не случилось двух событий, которые отвлекли его и заставили думать о другом. Во-первых, лазутчики вернулись с Юга и привезли необыкновенное известие. Они говорили:
— Мы слышали, что с Юга надвигается такая война, какой раньше не бывало: она не то, что обыкновенная война между генералами, — эта война несет с собой переворот и революцию.
Ван Тигр отвечал пренебрежительно, так как все эти дни был не в духе:
— Ничего нового тут нет. В молодости я слыхал о такой войне и сам пошел сражаться и думал, что совершаю подвиг. А это была война, как война, — правда, военачальники объединились на время против династии, но когда они одержали победу и свергли династию с престола, они опять восстали друг на друга.
Однако все лазутчики приносили одинаковые известия и говорили:
— Нет, это какая-то новая война, ее называют народной войной, войной за простой народ.
— Как же может простой народ воевать? — грозно спрашивал Ван Тигр, удивленно поднимая густые черные брови на своих глупых лазутчиков. — Откуда же они возьмут ружья, разве станут драться палками, вилами и косами?
Он глядел на лазутчиков сердито, а те закашлялись от смущения, переглядываясь друг с другом, и наконец один из них оказал смиренно:
— Но ведь мы говорим только то, что слышали.
Тогда Ван Тигр простил их по своему великодушию и сказал:
— Правда, таков ваш долг, но вы собрали нелепые слухи.
И он отпустил их. Однако он не забыл, что они ему говорили, и сказал себе, что нужно следить за войной и посмотреть, какова она будет.
Но много думать об этом не пришлось, так как в собственных его владениях произошло другое событие, которое не терпело отлагательства и не позволило ему думать о чем-нибудь другом.
Лето приближалось, и так как нет ничего изменчивей небес, то наступило прекрасное лето; дожди сменялись солнцем, вода спала, обнажив плодородную землю, дымившуюся под солнцем, и стоило людям разыскать где-нибудь горсть семян и бросить их в дышавшую теплом землю, чтобы на ней появились буйные всходы и урожай сулил изобилие.
Но дожидаясь урожая, многие люди еще голодали, и в землях Вана Тигра появились во множестве бандиты, и они были смелее, чем когда бы то ни было. Да, и в его землях, где он держал большое войско, кормил его и платил ему, нашлись такие отчаянные люди, которые сходились в шайки, нисколько не боясь Вана Тигра, а когда он высылал против них солдат, — бандитов нельзя было разыскать. Они были неуловимы, как призраки, и лазутчики Вана Тигра, возвращаясь к нему, говорили: «Вчера бандиты были на севере и сожгли деревню рода Чин». Или же доносили: «Три дня тому назад бандиты напали на купцов, перебили всех до единого и забрали тюки опиума и шелка».