Шрифт:
— Лёва, — изумлённо выдохнула она. — Лёва… Не убивай!
Т. смущённо прокашлялся.
— Что такое ты говоришь… Кажется, до тебя дошли какие-то гнусные слухи?
— Левушка, — повторила Аксинья, — не надо!
— Всё так же глупа, — сказал Т. — Однако как похорошела…
Не спуская с него глаз, Аксинья прошла через залу и села на крохотную кушетку у стены.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она.
— У нас с Олсуфьевым был разговор. Мы ведь с ним старые знакомые — ты, верно, знаешь. В общем, вышло так, что
— Вы устраиваете дуэль? — вскричала Аксинья, широко открыв глаза.
— Нет, — улыбнулся Т., — не надейся.
— Поклянись, Лёва.
— Клясться не буду, поскольку не понимаю этого ритуала. Но обещаю, что дуэли между нами не будет. Однако к тебе есть вопросы по поводу…
— Только не надо упрёков, — перебила Аксинья. — Как, по-твоему, я должна была поступить, когда ты бросил меня одну у гостиницы — в этой мужицкой телеге, без средств к существованию?
— Я… — Т. даже растерялся. — Признаться, я об этом не подумал.
— Ах, не подумали, ваше сиятельство?
— Нет, — ответил Т. — Мне отчего-то казалось, что у тебя… Ну, как бы это сказать, своя жизнь, в которую мне не следует вторгаться слишком глубоко.
Аксинья зло засмеялась.
— Вот потому я и ушла от тебя к Алексису.
— Я не спрашиваю, почему ты сблизилась с Олсуфьевым. Это твоё личное дело. Но что ты говорила ему обо мне?
— Да ничего, собственно говоря, — пожала Аксинья плечами. — Его интересовала Оптина Пустынь, в которую ты порывался уехать на телеге. Я объяснила, что ты меня про неё спрашивал, а я наврала со страху, что это за лесом.
— Понятно. А что за подлый приём — переодеться крестьянской девчонкой и подкараулить пьяного человека?
— Тебя, Лёва, не поймёшь. Теперь уже и опрощение грех? И потом, среди мужчин высшего света считается хорошим тоном охотиться на невинных беззащитных девушек, совершенно не считаясь с тем, какова будет их судьба после соблазнения… Фаты вроде тебя даже придумали такую фразу — «в любви и на войне всё позволено…» Отчего же, Левушка, когда на ваше кобелирование вам отвечают чем-то симметричным, это сразу становится подлым приёмом?
На лице Т. выступили красные пятна.
— Положим, тут ты права. Но что это за книги, про которые все говорят? Особенно вот эта, я запомнил: «Моя жизнь с графом Т.: взлёты, падения и катастрофа».
— Лёва, людям надо зарабатывать на жизнь, — сказала Аксинья. — Не у всех есть усадьба на холме и белая лошадь с декоративным плугом.
Т. почувствовал, что краснеет ещё сильнее.
— Но где ты набрала материала на целых две книги? Какие взлёты и падения? Мы и вместе-то провели всего полчаса.
— Да, — ответила Аксинья, — это так. Но ведь всё зависит от яркости индивидуального впечатления. Пророк Магомет был взят на небо только на миг, а люди помнят об этом до сих пор.
Т. недоверчиво покачал головой.
— А фамилию
— Это не фамилия, а литературный псевдоним. Его каждый вправе выбирать сам. Но если бы ты был порядочным человеком, Лёва, то это была бы моя фамилия.
Т. почувствовал, что у него краснеет даже шея.
— И ты сама пишешь? Как такое возможно — я только до Петербурга доехал, а ты уже две книжонки тиснула? Ты бы и одной написать не успела.
— А я диктую, — сказала Аксинья. — Со мной работают две стенографистки. Потом машинистки перепечатывают, а я уже новой главой занимаюсь. Так можно книгу за неделю, и ничуть не устаёшь.
Она лучезарно улыбнулась.
Т. опустил глаза, увидел всклокоченные завитки своей бороды, нервно подрагивающую на колене исцарапанную ладонь — и вдруг почувствовал невыносимое отвращение к себе. Видимо, что-то отразилось на его лице — Аксинья испуганно выдохнула:
— Лёва, не злись!
— Да как не злиться, — сказал Т., — когда… Зачем ты газетам рассказала, будто я тебя топором хотел убить?
Аксинья широко раскрыла глаза.
— Затем, что это правда. Ты разве не помнишь? Как я от тебя в лес убегала?
— Помню, — ответил Т. хмуро. — Только не «убегала», а «убежала». Слово «убегала» подразумевает, что действие было многократным.
— Не обязательно, — возразила Аксинья. — Может быть, я имела в виду процесс в его растянутости. Как я встала с телеги, поправила косынку, с ужасом поглядела на твои шарящие в сене руки, затем в твои налитые наркотическим бешенством глаза…
— Каким наркотическим бешенством?
— А ты разве не помнишь? Ты же с лошадью говорил. Я до сих пор вижу её горящий чёрный взгляд, уставленный куда-то поверх твоей головы, словно ей передалось твоё яростное безумие.
— Понятно теперь, что ты в своих книжонках пишешь, — пробормотал Т. — Ну говорил с лошадью, да. Так это любой гусар каждый день делает, и не только это. А тебя убивать я не хотел, тут ты врёшь. Я палец хотел отрубить. И не тебе, а себе.
— Ты говорил, я помню, — сказала Аксинья спокойно. — У меня в последней книге про это целых две главы.
— Две? Да про что тут две главы можно выдумать?
— Я пыталась проникнуть в твой внутренний мир. Хотела раскрыть читателю возможный смысл твоих действий.
— И что же ты раскрыла?
— Тебе правда интересно?
— Конечно.
Аксинья устроилась на кушетке удобнее и, с хорошей дикцией человека, привыкшего часто и помногу говорить на людях, начала:
— Я предположила, Лёва, что тебя нравственно изувечило извержение из церкви. Ты стал принимать наркозы, увлёкся восточными культами и в конце концов вошёл в молитвенное общение с бесами. В наркотическом бреду эти бесы стали являться тебе в видениях, уверяя тебя, что они на самом деле являются светлыми духовными сущностями и даже подлинными создателями этого мира…