Табак
Шрифт:
Павел попытался снова заснуть, по не смог. Через открытое окно вливались запахи влажной земли, аромат цветов и соловьиные треля. Где-то гудел самолет. Из деревни доносился неясный гомон голосов, скрип телег, мычание коров, ржание лошадей. Бежавшие от войны жители возвращались домой. Жизнь торжествовала над смертью. Слух о капитуляции немцев вчера вечером обошел штабы дивизий, достиг полков, перенесся в батальоны и уже распространился среди солдат.
Сон окончательно слетел. За открытым окном, выходящим на восток, серебристо белело небо, на котором еще мерцали звезды. Но вот у горизонта вспыхнула розовая полоска, она расширилась, засияла оранжевым светом и погасила блеск зари. Павел любил этот предутренний час. Голова еще свободна от напряженных размышлений, которые заполняли его сознание целый день.
В комнату хлынул яркий свет майского утра, солнечные лучи заиграли на кителе, висевшем на спинке стула. Блеснули погоны генерал-лейтенанта и колодки новых советских орденов. Довольная улыбка пробежала по лицу Павла. И ордена и погоны радовали его, хоть он и делал вид, что равнодушен к почестям. Это была награда народа, дар его счастливой звезды, которая провела его целым и невредимым сквозь все испытания и опасности. А ведь три четверти его товарищей погибли… Эта награда была как бы частью поэмы его жизни, полнокровной, напряженной и деятельной. Павел любил жизнь, и она вознаградила его. Тихо постучали. Дверь приоткрылась, показалось смуглое солдатское лицо.
– Товарищ генерал, шесть часов!
– Встаю… – откликнулся Павел.
Спустя полчаса, выбритый и свежий, он уже завтракал с офицерами своего штаба в небольшой деревенской таверне, приспособленной под офицерскую столовую. Новость о капитуляции немцев подтвердили по телефону из штаба армии.
За узким столом сидели около десятка мужчин в коричневой походной форме и маленькая худая женщина с погонами майора. Лицо у нее было умное и приятное. Она исполняла неопределенные обязанности офицера по особым поручениям при политуправлении армии и постоянно была в разъездах по передовым позициям, где выступала перед солдатами с содержательными, волнующими речами.
Сидевшие за столом были в большинстве офицерами старой армии и щеголяли изысканными манерами. Лица у них были выхоленные, обмундирование подогнано безупречно, вели они себя с тем особым генштабистским достоинством, которое выражалось в снисходительной сдержанности и стремлении всегда оставаться при собственном мнении; им был чужд примитивный энтузиазм партизан, что хлынули в армию, нахватавшись высоких чинов.
Павел допил чай и отрывисто проговорил:
– Капитан Денев!
– Слушаюсь, господин генерал.
– Будете сопровождать меня при обходе позиций.
– Слушаюсь, господин генерал.
Павел направился к двери; за ним последовали Варвара и капитан Денев. Остальные офицеры разом поднялись, щелкнули каблуками и вытянулись в струнку. Капитан Денев шел за Варварой, сопровождаемый косыми, насмешливыми взглядами сослуживцев. Они не любили его, потому что он пользовался доверием генерала.
Перед офицерской столовой стоял наготове мощный штабной автомобиль, а за ним – охрана из мотоциклистов в касках. Павел с неудовольствием взглянул на них. Охрану он считал ненужной. Все вокруг дышало миром – и майское солнце, в синий простор, и благоухание трав и цветов. Утопавшие в пышной зелени крутые крыши деревенских домиков ярко выделялись на ясном небе. Все было свежо и зелено – и луга, и холмы, и даже поросшие мхом стены и крыши домов. На противоположном тротуаре солдаты еле сдерживали восторженную толпу словенских крестьян, встретивших появление болгарского генерала криками «ура». Из толпы выбежали две девочки, белокурые и синеглазые, с букетами роз. Варвара и Павел с улыбкой взяли цветы, поцеловали детей и сели в машину. Капитан Денев сел рядом с шофером. Крестьяне
Когда автомобиль тронулся, лицо Павла снова стало замкнутым и серьезным. Он старался казаться равнодушным, хотя все, что он видел, радовало и приятно волновало его. Он был не в силах побороть легкое головокружение от того, что третьего дня он был произведен в генерал-лейтенанты, что небо такое синее, что травы благоухают, а красивые словенские девушки бросают цветы в его автомобиль. Все радовало его – и победа, и девушки, и цветы, и весна. А Варвара, сидевшая рядом с ним, словно угадав его настроение, с грустью подумала: «Этот человек, не знает, что такое печаль… Вероятно, он ужасно поверхностный! – Но тут же мысленно поправила себя: – Нет, нет!.. Он глубоко все переживает, но никому этого не показывает».
Узкие деревенские улички остались позади, и Варвара окинула взглядом зеленую равнину. Несколько недель назад здесь пронесся огненный' шквал: по сторонам шоссе, в кюветах и на полях, зловеще громоздились обгоревшие танки, тягачи с исковерканными колесами, разбитые орудия, зияли пасти бетонированных дотов, опутанные колючей проволокой. Но сейчас эти следы смерти покрывал пушистый ковер из травы и полевых маков, а вокруг сияла весна. Варвара снова попыталась вызвать в себе хоть каплю радости, но тщетно. Куда бы она ни взглянула, все напоминало ей, по сходству или контрасту, последний бой отряда на подступах к станции и те места, где погиб Динко. Как живой, стоял он перед нею. Почему, почему она не погибла вместо с ним?… В тысячный раз задавала она себе этот вопрос и, как всегда, понимая всю его никчемность, спохватывалась. Она опять становилась спокойной и твердой, но ее исстрадавшаяся душа утратила способность радоваться. Ни весна, ив близкая победа не могли ее оживить. «Плохо мое дело, – спокойно размышляла Варвара. – Нервы совсем расшатались… Я похожа на раненого, который едва ли дотянет до победы». Мирясь со своей участью, она думала, что трехлетняя игра в пятнашки со смертью, голод и холод партизанских ночей, одиночество женщины, неспособной забыть человека, которого она любила, конечно, не могли пройти бесследно. Однако ее воля, закаленная в отряде, сдерживала приступы неврастении. А волю ее укрепляли вера в будущее, чувство долга но отношению к партии и к тысячам погибших коммунистов. Что бы с нею ни случалось, она ни разу не дрогнула на своем посту.
Машина подъезжала к передовым позициям, и следы смерти становились все более ощутимыми. Дощечки с надписями предупреждали о нерасчищенных минных полях. На пашне торчал, отвесно врезавшись в землю, обугленный остов самолета. Неподалеку валялся разлагающийся конский труп. А над всем этим светило майское солнце, пели жаворонки, разрастались травы и цветы. Павел говорил что-то о конце войны, но Варвара, занятая своими мыслями, не слушала его. И вдруг она перебила его на полуслове:
– Ты доволен мною?
– Да, конечно… – Он удивленно взглянул на нее. – Почему ты спрашиваешь? Ты в самые тяжелые минуты держалась молодцом.
– Так же, как в отряде?
– Даже лучше.
– Значит, теперь я не бесполезный груз… с игрушечным револьвером на шее.
– Никто никогда не считал тебя грузом.
– Может быть, только Динко.
Он внимательно посмотрел на нее и, заметив, как подергивается у нее левая щека, понял, до чего расстроены ее нервы. Опять Динко!.. Эта умная женщина неисправимо чувствительна, думал Павел, и только работа отвлекает ее от тяжелых болезненных воспоминаний о погибшем… Она неплохо справляется с работой. Перед штабными офицерами держится с непоколебимым самообладанием коммуниста и в этом отношении похожа па Лилу. Имеют ли какое-то значение ее внутренние переживания?
Да, конечно, имеют. Варваре грозит полное нервное расстройство. На своем посту она стоит из последних сил. А потом сразу рухнет – тихо, незаметно, бесславно, – как гибнет в горах от стужи и голода безвестный партизан. И тогда ее забудут даже товарищи по отряду. Поэма ее жизни – героическая поэма, но тихая и скорбная.
Он снова взглянул на нее внимательно и сказал:
– Ты знаешь, куда партия решила направить тебя?
– Куда?
– На новую работу, за границу.
– Мне все равно. – Слова Павла ничуть не взволновали Варвару, но подумав, она добавила: – Я предпочла бы работать по линии профсоюзов.