Табернакль

Галкина Наталья Всеволодовна

Детский психиатр, наблюдавший моего младшего в раннем детстве, на слова мои, что, мол, при повышенной температуре, на пике гриппа, мой человек дождя заметно умнеет и успокаивается, закивал головою: “Аутисты все такие. Их хоть специально подогревай”. Вероятно, я была дитятку под стать, аутичная мамашка, некое прояснение сознания пришло ко мне в ту ночь жара и озноба. В огне лихорадки сгорало все, что приходилось мне терпеть, детские всплески страхов и ярости, из-за которых нельзя было выйти из дома ни с ним, ни без него, горы битой посуды (в том числе банок с вареньем, он шандарахал их о батарею; с особым тщанием колотил он чашки, блюдца и тарелки, когда

на отца его напали “плохие дядьки”, в те годы подобные нападения были привычным городским сюжетом; муж лежал в нейрохирургической клинике с черепно-мозговой травмой, мир был плох, мальчишка объявил миру войну, в воздухе стояли фонтаны осколков, и ничем, кроме чуда, нельзя было объяснить тот факт, что мы с ним не были ранены, ослеплены, не заливали кровью паркет), то, как вметеливал он мне по лицу под адреналином, силища редкая; в конце концов он припечатал меня по бестолковке кирпичом, и отчасти был прав, я накричала на него довольно-таки злобно, но часа два в “скорой” и в больнице я не видела левым глазом ничего; ну, я уж не говорю о шкафах с книгами и холодильнике, их он укладывал на пол в полный рост, – словом, все и всё не имело ни малейшего веса, никакого значения, а перевешивали те моменты, когда, превратясь в ничто, я обзывала его в пароксизме гнева, боли, бессилия и отчаяния или влетала в его комнату, потрясая ремнем, а он стоял у окна, раздевшийся догола, мелкий жалкий эксгибиционист, перепуганный ожиданием неведомого наказания от чудовища в образе “третьей матери” с фашистской мордой горгоны; почему-то и он, должно быть, не помнил месяцев и лет терпеливого труда, игр, обучения, успокоений, уговоров, а помнил только такие десятиминутки, отсюда возник выдуманный им персонаж “третья мать”; была ли я первой? и куда тогда делась вторая? или я была вторая, – а кто же тогда была первая?

Не раз и не два слышала я на всяких психиатрических и психологических комиссиях (ему было четыре года, пять, он боялся чужих людей), что он никогда не будет понимать обращенную речь и не научится говорить, что он необучаем.

А позже, после уроков у легендарной Чоловской – как жаль, что он ходил к ней так мало! но она меня все же успела обучить азам своей методики… – с каким трудом взяли его в спецшколу. Впрочем, психиатры время от времени намекали: не худо бы мне отдохнуть, сдав сына на несколько месяцев в психушку; но я терпела, мы терпели все, хотя на месяц он все же попал туда, любимых своих кошек стал в форточки с шестого этажа кидать. Кошки выжили, здравствовали, я бегала вокруг дурдома, едва дожидаясь впускных дней, он держался героически, а я видеть не могла пустую застеленную кровать в его комнате.

– У них совершенно другая психика, непохожая на психику нормальных людей, – заявила мне безапелляционно одна из медицинских чиновниц.

Долгие годы, с момента, когда его, почти не говорящего, начала обучать Чоловская, вела я записи, которые время от времени в трудные дни перечитывала, они поддерживали меня. Я знаю, какого невероятного труда стоило ему научиться писать, читать, считать; вот петь и подыгрывать на ксилофоне он начал сразу (хотя с этой самой музыкотерапией и с помощью детям-аутистам у нас лет за восемь покончили, недолго музыка играла, недолго фраер танцевал; с нормальными-то не ясно, что делать).

– Какой у вас мальчик красивый, как жаль, что он такой… – говорили сердобольные продавщицы, с которыми у него устанавливался сызмальства молниеносный таинственный психотерапевтический контакт.

За его невероятные усилия в этом мире я уважаю его.

Вместо

классического “От двух до пяти” мои записи должны были бы называться

ОТ ПЯТИ ДО ДВАДЦАТИ

Слова:

Блюка (от “люблю”) – любимая вещь

Разблюканя (от “блюка”) – очень любимая вещь

Типцы – птицы

Брюо – бюро

Пакризы – капризы

Три последних слова являются иллюстрацией перестановки букв в словах, характерной для речи аутистов.

Выражения, песни, диалоги (в сокращении)

Дождь шумит, ветер пищит, ночь плачет.

Темнота ночью любит меня, темнота любит.

Пытаясь поднять меня: “Тяжелая мама. Тяжелый случай”.

Увидев белую кошку, говорит: “Кошка на севере”.

Божая корова.

На улице: “Пойдем домой”. – “Какой домой? Какой домой? Такой погода! Весна деется”.

Солнце на небо вышло в гости.

Говорит по телефону: “И такая выходит период. Период такая. Дикая боля сначала головная, потом дико бесимся. Такая получается прямо загадка. То уши жмут, то глаза жмут, то горло, то ботинки, то штаны”.

Подушечка сварится, а на картошечку спать ляжем! (хохочет)

Вкуснота с горькотой.

Сидит, смотрит телевизор, быстро выключает его и говорит: “Ресурсы! Какие ресурсы, когда в башке пусто!”

Сочинил стих:

Поезд встал на рельсинки

И поехал в Хельсинки.

Осенние синицы! Осенние синицы! Осенние синицы сентября!

По телевизору показывают, как пушки бьют по Белому дому. “Не стреляйте! Не стреляйте! Кто-нибудь, президент, Черномордин, какое-нибудь правительство, скажите, чтоб перестали стрелять! Там какие-нибудь люди есть! Стрелять нельзя!”

– К нам гости придут.

– А люди будут или только родственники?

Выругал меня: “Взрослая тварь!”

Песня:

Путь одинокий,

Путь одинокий,

Очень далекий.

На улице дождь пролилось, такая дождливая свобода.

У меня пасть болит. Стоматит, наверное.

У меня болит сустав переносицы.

Подбодрил играющую в телеигру даму: “Правильно говоришь, идиотка!”

Во дворе здоровается за руку с сидящими на скамейке старушками, спрашивает, как они себя чувствуют, не болеют ли. Особенно полюбилась ему старушка в шляпке. Говорит ей: “Ты не умрешь? Я не хочу, чтобы ты умирала!” Если мы не подходим, кричит издалека: “Старуха, не умирай! Не умирай никогда! Он не хочет!”

Мне снятся Подрость и Ингарость, и у меня от них страхи.

Дяденька Боярский поет боярскую музыку.

Не снись мне, банан-бессонница! Не снись мне, рыба-сон!

Мне снился квартирный город, и я в нем быть не хочу!

Я вырос в квартирном городе.

Женщина-продавщица, продай мне, будьте любезны, двести грамм сыра побольше и колбасы.

Рыба сюдак и рыба тудак.

Чуть не плача: “Нет никакого „завтра“! Когда проснемся, будет новое сегодня!”

А все потому, что у нее бизность есть.

Извини нас, день, мы не будем в рылость впадать, кувшинные рыла сволочные делать. И в рожистость впадать не станем.

Мне снился Ванту-Туканту страшный.

Первая сказка. “Король сказал: “Чашку заменить!” – хотел заменить, но я отказался. Принц пришел, чашку принес, Ирину чашку взял. Пришел я. Заменил свою Золушку, переставил пластинку. Я хотел мириться. Я сказал : “Здравствуйте! Привет!” Заменилась и страна Россия, республика театра. И я сказал: “Ира! Не плачь!”