Табернакль
Шрифт:
а платье темное прощальное она еще не надевала.
Контрабандист казненный хаживал по досочкам с кормы до юта,
и всем бессонницу отваживал известный доктор Дапертутто.
Но были странны в этом странствии для Оллинпяя и для Ино
две интермедии Сервантеса и сводничества Арлекина,
что все про свадьбу, свадьбу спрашивал, а наш герой смотрел с охотой,
как ветер волны разукрашивал цветущих сосен позолотой.
2. На вилле Лепони
Где
девушка стала поэту тайной женою.
Пересыпать прибрежный песок, горсти всей горстью.
В доме Эшеров слушали стены гостя и гостью,
ветер играл в дом-лабиринт, сквозняки, точно дети,
по коридорам и лестницам, в мансарде, зале и клети
в жмурки играли, в прятки, неуловимы.
Дружили осока, сирень и шиповник с коробочкой грима.
А дом играл в шарабан, где бродячие комедианты
роли зубрили, спали, играли в фанты.
Снились поэту: капкан, палач, лавра и Троя;
а девушке: колыбель да луг над рекою.
Сизигийным приливом дышал залив, зеленью – птичья агора,
а из Кронштадта был слышен звон Андреевского собора.
3. Проиграл
Да, проиграл тебя, да, проиграл,
в меркаторские карты, в карты Проппа,
во все, что тень азарта: в кости, в пробы
пера или в играющий кимвал.
И прокутил тебя, и прогулял.
Ночь больше не бела, зато шиповник ал,
сыграли пьесу, занавес упал.
У чтицы на губах не лепестки, а ложь,
рептильный говорок, где слов не разберешь,
биограф-графоман и на руку нечист.
Из книги бытия неровно вырван лист,
не вычитать судьбу мне в старом фолианте.
– Наль, где ты, Наль? – Я умер, Дамаянти.
4. Разные лестницы
По лестнице вниз, в кромешную тьму, на улицу бед.
“Сколько входов в дом на берегу, а выхода нет”.
Ах, маленький трап в одну из кают под чаячий ор.
Где грай, там и рай, где хор, там простор.
“Изгнанники мы и расстались,
а птицы в Эдеме остались”.
В доме на берегу пели ступеньки вверх, вторил флюгером бриз.
В свинцовом беззвучии подземелий по лестнице вниз.
Как отличаются жизнь и казнь, так эти лестницы две.
Черная от светлой, потайная от запретной, шито белой ниткою на черном шве.
5. Действующие лица
Все были тут: залив, туман, закат,
утопленник, Принцесса и Аббат,
художник, шведка, девочки, актер
с фамилией картавой, сцена, хор,
дед моего фотографа и дед
Георгия, поэт, еще поэт
(Бог любит троицу), сон доктора, Гомер,
сонм зрителей, свидетелей партер,
незримого Лепони тайный штат,
Кронштадт-могила,
нарушивший молчания спецхран
Эдгара По раскаркавшийся вран.
6. Ночной кошмар
Фигуры умолчанья немы, не встанет дыба на дыбы
Свинцовым всадником системы всематериальной ворожбы.
Сожжет листы подметных справок (икс с игреком – сексот, филёр)
вне мизансцены очных ставок подземной пыточной суфлёр.
Вот кто пришел, жить, братцы, любо, на мой расстрел (добьют штыком?)
намазать позабыла губы, но подвела глаза тайком,
видать, ты им не доплясала, мне не отрубят головы,
чтоб ты ее не поднимала с переменившей цвет травы.
“Проснись, проснись, во сне ты стонешь, стучишь зубами и скрипишь,
как будто ты кого хоронишь и на могиле свежей спишь…”
“Смерть мне и снилась, дорогая, на берегах ничьих морей,
а с нею женщина другая как рифма к гибели моей.
Говорила, приговаривала: приговор готов,
в Могилевскую губернию поедешь, Гумилев.
Сейчас я подыму подушку, почти светло, окно с сосной,
кошмар ушел, усни, подружка, нет, погоди, побудь со мной”.
7. Луг
Еще одна забытая страница (собрать их все по строчке, по стежку!):
похожий на сенатора возница их на телеге привезет к лужку.
Судьбы возничий, финн зеленоокий, даритель, их ввергает в этот круг,
в плутающий в лесах за Териоки – цветы по пояс! – разнотравный луг.
Там, наверху, что снег ланской и лонский, – армада, облачные корабли.
Надев шубейки широты чухонской, жужжат свое шумерские шмели.
В полдневный зной все соткано из света, кому бы тут еще смотреть в зенит?
Одни сообщники любви и лета – кипрей, и зверобой, и аконит.
О дреме луговой лучи расскажут историю вне пыла и остуд,
стебельчатые швы им пальцы свяжут, соцветья рукава переплетут.
Громоздкие венки плетешь, подруга, легчайшие венцы в ромашках сплошь.
Остановила войско калиюга, на перемирие весь мир похож.
Но с мельницы уже грядет возничий, чу, скрип колесный, значит, едем вспять,
вне вотчины цветной капеллы птичьей Финляндии Фарландией не стать.
Сноп луговой в ее объятьях едет, задумчиво жует он стебелек,
но на глазах, как лето тонет в Лете, нисходит лепет в пятистопный слог.
Но версты продлены и дериваты, на Вечность с легкостью растянут свет,
а летнего романа день девятый – на девять месяцев или на девять лет.
Хоть древу суждена одна из веток, расстанемся на вы, а не на ты.
Но я увижу в мире напоследок цветы и луг, цветы, цветы, цветы.