Таис
Шрифт:
– Пафнутий, - сказал он, - пред тобою несколько человек, вполне достойных уважения и любви: Гермодор, великий жрец Сераписа, философы Дорион, Никий и Зенофемид, поэт Калликрат, юный Кереас и юный Аристобул сыновья друга моей молодости, Дорогого моему сердцу, а возле них - Филина с Дрозеей, достойные всяческой похвалы за свою красоту.
Никий, подойдя к Пафнутию, обнял его и сказал тихонько:
– Ведь говорил же я тебе, брат мой, что Венера всесильна. Ты пришел сюда вопреки своему желанию,- и в этом сказалось ее ласковое насилие. Ты человек, преисполненный благочестия, однако согласись, что она - матерь всех
Дорион пристально всматривался во вновь пришедшего, потом вдруг захлопал в ладоши и восторженно закричал:
– Это он, друзья мои! Его глаза, его борода, туника! Это он самый! Я встретил его в театре, когда наша Таис чаровала зрителей своими несравненными руками. Он пришел в ярость и, могу вас заверить, неистово разглагольствовал. Этот достойный человек сейчас всех нас разгромит. Он наделен грозным красноречием. Бели Марк - христианский Платон, то Пафнутий христианский Демосфен *. Эпикур в своем саду * никогда не слышал ничего подобного. Тем временем Филина и Дрозея глазами пожирали Таис. Ее белокурую головку обвивал венок из бледно-лиловых фиалок, и каждый цветочек, хоть и был немного светлее, напоминал цвет ее глаз, так что фиалки казались померкшими взглядами, а глаза - яркими фиалками. Таков был дар этой женщины: на ней все оживало, все гармонировало и одухотворялось. От ее лиловато-розового платья, расшитого серебром и ниспадавшего длинными складками, веяло каким-то особым, грустным изяществом; на ней не было ни запястий, ни ожерелий, и единственным ее украшением были великолепные, доверху обнаженные руки. Филина и Дрозея невольно залюбовались нарядом и прической подруги, однако ни слова не сказали ей об этом.
– Как ты хороша!
– молвила, наконец, Филина.- Ты не могла быть красивее, когда приехала в Александрию. А между тем моя мать еще помнила, какой ты была в те годы, и она говорила, что не многие женщины могли бы сравниться с тобою.
– Но кто ж этот новый возлюбленный, которого ты привела к нам? спросила Дрозея.
– У него странный и дикий вид. Если бы существовали пастухи слонов, они, вероятно, были бы похожи на него. Где ты выискала, Таис, такого дикаря? Уж не среди ли троглодитов, что живут под землей и насквозь прокоптились в дыму Аида?
Но Филина приложила пальчик ко рту подруги:
– Замолчи! Тайны любви неприкосновенны, знать их запрещено. Правда, сама я предпочла бы, чтобы меня коснулось пламя дымящейся Этны, чем губы этого человека. Но наша нежная Таис, прекрасная и почитаемая, как богини, должна, как богини, внимать всем молениям, а не только мольбам привлекательных мужчин, как делаем мы.
– Берегитесь, Филина и Дрозея!
– отвечала Таис.
– Это волшебник и чародей. Он слышит даже то, что говорится шепотом, он читает в мыслях. Когда вы будете спать, он вырвет у вас сердце и заменит его губкой, а на другой день вы захлебнетесь от первого же глотка воды.
Увидев, что подруги побледнели, Таис повернулась к ним спиной и возлегла на ложе рядом с Пафнутием. Вдруг властный и приветливый голос Котты возвысился над общим гулом и прервал непринужденную беседу гостей:
– Друзья, пусть каждый займет свое место. Рабы, налейте медового вина!
Затем хозяин поднял кубок:
–
Дорион, осушив кубок, прошептал:
– Что такое отчизна? Текущая река. Берега ее изменчивы, а воды в ней беспрестанно обновляются.
– Я знаю, Дорион, - возразил начальник флота,- что ты мало ценишь гражданские добродетели и считаешь, что мудрец должен чуждаться дел. Я же полагаю, наоборот, что честный человек должен больше всего стремиться к тому, чтобы занять в государстве высшие должности. Государство - прекрасное установление !
Гермодор, великий жрец Сераписа, сказал:
– Дорион спрашивает: что есть отчизна? Я отвечу ему. Отчизна - это алтари богов и могилы предков. Мы сознаем себя согражданами потому, что нас объединяет общность воспоминаний и надежд.
Молодой Аристобул прервал Гермодора:
– Клянусь Кастором, сегодня я видел прекрасного коня . Это конь Демофона. У него сухая голова, маленькие скулы и широкая грудь. Голову он несет высоко и горделиво, как петух.
Но юный Кереас покачал головой:
– Не так уж он хорош, как ты говоришь, Аристобул. Копыто у него хрупкое, бабки провисшие, и он скоро падет на ноги.
Они заспорили, а Дрозея вдруг пронзительно вскричала:
– Ой! Я чуть было не подавилась косточкой - длинной и острой, как стилет. К счастью, мне удалось ее вытащить! Боги любят меня!
– Любезная Дрозея, ты, кажется, сказала, что тебя любят боги?
– спросил с улыбкой Никий.
– Значит, им свойственны те же слабости, что и людям. Любовь овладевает только теми, кто чувствует свою духовную нищету. Именно любовь свидетельствует о слабости человека. Любовь, которую питают боги к Дрозее, - яркое доказательство их несовершенства.
Слова философа сильно разгневали Дрозею:
– То, что ты говоришь, Никий, - глупо и пи с чем не сообразно. Впрочем, тебе свойственно не понимать того, что говорят, и на все отвечать бессмысленными рассуждениями.
Никий по-прежнему улыбался:
– Говори, говори, прелестная Дрозея; что бы ты ни сказала, нельзя тобою не любоваться, стоит тебе открыть ротик - у тебя такие ослепительные зубки.
В это время в залу не торопясь вошел степенный старик, небрежно одетый, с высоко поднятой головой, и обвел присутствующих спокойным взглядом. Котта знаком пригласил его занять место рядом с собою, на хозяйском ложе.
– Добро пожаловать, Евкрит, - сказал он вошедшему.
– Сочинил ли ты в нынешнем месяце какой-нибудь новый философский трактат? Это, если не ошибаюсь, уже девяносто вторая твоя работа, написанная нильским тростником, которым ты владеешь с чисто аттическим изяществом.
Евкрит отвечал, поглаживая серебристую бороду:
– Соловей создан, чтобы петь, а я создан, чтобы славить бессмертных богов.
Д о р и о н. Благоговейно склоним головы перед последним стоиком *. Величественный и седовласый, он возвышается среди нас, как образ наших праотцев. В толпе современников он одинок, и слов, которые он произносит, никому не дано понять.