Так близко, так далеко...
Шрифт:
— Вячеслав Георгиевич! — Серёжа от восторга перешёл на полушепот. — С удовольствием! За честь сочту. А топор... Вам и не потребуется его держать. Уж как-нибудь топор-то мы удержим.
Две недели после этого Серёжа вёл таинственную жизнь. К огорчению матери, собиравшейся откормить его домашними пирогами и провитаминизировать впрок смородиной да клубникой, он надолго исчезал с дачи, возвращался проголодавшийся, возбуждённый и, отозвав меня в сторону, докладывал, что на «конфетке» (на конфетной, то есть фабрике) дело сорвалось, на «шоколадке» засели жмоты,
И вот мы едем на эту самую «кожгалантерейку», Вернее, мы едем не на саму фабрику, а прямо на объект. Вчера Серёжа, наконец, вырвал подряд. Вырвал лихо, из-под носа у четырёх конкурентов — и поэтому настроение у него приподнятое. Он крутит баранку одной левой, а правую руку прикладывает к груди и, наклоняясь ко мне, сверхдоверительно — хотя никто нас услышать не может — говорит:
— Вячеслав Георгиевич, работёнка не блеск, чернозём работёнка, сами увидите. Трудовой славой мы себя не покроем. Но долги покроем — за это ручаюсь.
Речь идет, разумеется, только о моих долгах. У самого Серёжи их нет. Более того, он только что отложил деньги на взнос за кооперативную квартиру, а жена прислала ему с юга фотографию, на которой изображена дочка Серёжи, стоящая по колено в набегающей волне, и внизу белыми буквами написано: «Привет из Алупки!»
Так что Серёжа ввязался в это предприятие исключительно ради меня. Он, получается, меценатствует. Меценатствует из сочувствия к моей старомодной непрактичности и уважения к загадочному для него миру моей работы.
...Объектом нашим оказались шесть вросших в землю засыпных бараков.
На бараки надвигалась многоэтажная стройка: «кожгалантерейка» возводила себе двухсотквартирный жилой дом. Там, за дощатым забором, пел башенный кран, перестреливались перфораторные молотки, громко испускали дух самосвалы с бетоном.
Стройка торопилась. Каждый день задержки стоил бешеных денег. Малая толика от этих капиталов, шестьсот рублей, обещана была нам — за снос утлых бараков, тормозящих железобетонную поступь стройки. Мы должны были разрушить старый мир, раскатать по брусочку, раскорчевать территорию от столбов и пеньков — приготовить, словом, фронт работ.
— Ну что, Вячеслав Георгиевич? — сощурил глаз Серёжа. — Ломать — не строить: душа не болит.
Душа, однако, побаливала. У меня, во всяком случае. Я не представлял, как мы станем штурмовать эти бастионы из брусьев, гвоздей, опилок, рубероида. И с чем ринемся на штурм? Всего-то инструментов у нас было: монтировка — у Серёжи да шариковая авторучка — у меня.
Мы сели на низенькую, утопающую в траве скамеечку. Закурили. Серёжа шуруднул пяткой — в траве под скамеечкой зазвенело, и к нашим ногам тихо выкатились две пустые бутылки из-под вермута красного.
Серёжа нагнулся, провешил бутылками направление к забору и, задумчиво почесав переносицу, сказал:
— А ведь должна быть дыра...
Я пожал плечами.
— Обязательно должна быть! — Серёжа
Он ощупал доски забора — и точно, нашёл одну, только сверху прихваченную гвоздиком.
— Видали, как мужички устроились? — Серёжа отодвинул доску и рукой показал, как пробираются сюда строители, «вмазывают» на скамеечке, а потом «выруливают» обратно. — Шикарный кайф, а?.. Ладно, Вячеслав Георгиевич, — сказал он. — Ждите меня здесь. Держитесь за деревянное. Тьфу-тьфу!..
...Через полчаса Серёжа пригнал бульдозер.
Бульдозерист, жилистый, длиннолицый парень, сдвинув на глаза грязную соломенную шляпу, щурился на бараки и плевал сквозь зубы.
Серёжа, на ходу разминая сигаретку, подбежал ко мне. Я сунулся было в карман за спичками, но Серёжа пожелал прикурить от моей папиросы. Он нагнулся, прикурил и — мне показалось — не то чтобы не разогнулся, а как-то присел, втянув голову в плечи, стал вдруг ниже ростом.
— Вячеслав Георгиевич, — зашептал он, глядя на меня снизу вверх, — я сейчас буду говорить, а вы так головой покачайте-покачайте, будто не соглашаетесь, потом рукой махните и отвернитесь.
— Серёжа, рукой-то я, наверное, не сумею, — заволновался я.
— Ну, тогда хоть головой покачайте... Вот так вот. Хорошо... Понимаете, этот гусь просит полсотни, а что тут на полсотни делать? Зацепляй да дёргай. Я ему больше тридцатки не дам... Ну-ка, ещё покачайте. Решительнее... Ага. Порядок...
Бульдозерист всё поплёвывал, не глядя на жестикулирующего Серёжу. Один раз он даже махнул рукой (у него это здорово получилось) и полез было за рычаги, но Серёжа успел схватить его за штанину. При этом он полуобернулся ко мне с выражением: «Вот же народ, что ты с ним будешь делать. Три шкуры норовит содрать».
Я понял, что идет игра в большого шефа, в строгого начальника, достал из кармана крохотную записную книжку и с деловитым видом принялся записывать на чистую страничку таблицу умножения. А поскольку я изрядно подзабыл таблицу, то мне пришлось очень естественно поднимать глаза вверх и морщить лоб — словно я смету подбивал или прорабатывал варианты наиболее эффективного сноса бараков. Может быть, даже обсчитывал какой-нибудь взрыв на выброс. Чем чёрт не шутит? В общем, я всячески старался подчеркнуть, что игнорирую бульдозериста с его людоедскими запросами. Подумаешь, птица! Да мне только свистнуть — десять таких орлов налетит.
Серёжа продолжал торговаться.
Бульдозерист, наконец, плюнул в последний раз длиннее и обречённее — дескать, хрен с вами, с кровопийцами — и пошёл разматывать трос.
...Когда первый барак рухнул, взметнув облако горячей, пахнущей прелью пыли, Серёжа опять подбежал ко мне.
— Вячеслав Георгиевич, вы сейчас обойдите его кругом, похмыкайте так для вида — только ничего не говорите, а потом я вас на платную стоянку отвезу.
...На платной стоянке Серёжа дал охраннику её, худому инвалиду с повязкой на рукаве, двадцать копеек, сказал: «Чао, Вячеслав Георгиевич!» — и убежал. А я остался в машине.