Таксидермист
Шрифт:
Я знал, с чего начать. Нет, не с меда и муравьиной кислоты, хотя я не сомневался, что некоторые ингредиенты, входящие в состав этих веществ, имели самое прямое отношение к нашей странной болезни. Я мог бы в двух фразах изложить, в чем здесь дело. Но... Неужели вы думаете, что я поделюсь с вами своим открытием? Конкуренты на рынке мне не нужны.
Подход мой основывался вот на чем: волосы не выпадали! У меня небольшие усики. Так вот, когда лицо сходило, усы оставались на месте. Волос на теле у меня всегда было очень мало; теперь их не осталось вовсе. Так вышло из-за того, что волосяные луковицы на
Несколько месяцев я работал, как проклятый. Как однорукий пианист, исполняющий Мендельсона. Я проводил реакции, испытывал разные катализаторы, и в конце концов синтезировал жидкость ярко-золотистого цвета. Что это была за жидкость? Извините за назойливые повторения: не скажу. Хотя могу намекнуть: галлон этого вещества можно купить в любой аптеке. Просто никому не известно, что оно служит панацеей от моей болезни - если только ЭТО можно назвать болезнью, - поскольку до нас с Ми-рой с такой хворью не сталкивался никто из живущих. Аминь.
Затем я занялся исследованием веществ, вызвавших болезнь. Как я уже отметил, больше всего меня сбивала с толку простота ответа.
***
Наконец у меня было все, чего я добивался так упорно. Один укол - и болезнь вступает в свои права. Протереть кожу лосьоном - и болезнь уходит. Я приготовил по десять галлонов каждого вещества (это было нетрудно, ведь я знал химический состав) и крепко задумался о том, каким образом я поделюсь своим открытием с Мирой.
– Кошечка моя, - сказал я ей однажды, - сегодня мне понадобится твое лицо. Буду делать маску, и все материалы должны быть под рукой. Твое лицо сходит в восемь сорок пять, верно? Приходи в лабораторию к половине девятого. Я нанесу на лицо слой глины, она успеет затвердеть, а когда кожа сойдет, я набью маску и смою глину. Умно придумано?
– От гордости не лопни, - фыркнула Мира.
Я честно замесил глину, хотя знал, что она мне не понадобится, а если и понадобится, то не для создания маски. Чувствовал я себя препаршиво.
Она вошла в лабораторию ровно в восемь тридцать, вошла так непринужденно, словно вовсе не смотрела на часы. Ох уж мне эти женские уловки! Она уселась в кресло, я смочил марлю целебным лосьоном и тщательно протер ее лицо. Лосьон впитывался моментально.
Мира улыбнулась.
– Что это такое?
– Так надо, - проворчал я.
– Ну-ну. Пахнет...
– Тихо. Нас могут подслушать.
(Это специально для вас, читатель!).
Я очутился за ее спиной. Она откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза. О, Мира была очаровательна! Я наклонился, поцеловал ее в губы и завел ее руки за спину. Дальше я не терял ни секунды. В руках у меня уже была полоса прочной ткани с петлями на обоих концах. Я стянул запястья
– Не шевелись, родная, - сказал я шепотом.
– Тогда все будет в порядке. Если будешь метаться, задохнешься.
Я поставил часы так, чтобы Мира могла их видеть, и вышел из лаборатории; мне не хотелось слышать от любимой женщины те слова, которыми она меня характеризовала.
Утихла она минут через десять.
– Дэвид!
Я не услышал.
– Пожалуйста, Дэвид! Я подошел к двери.
– Дэвид, не знаю, что у тебя на уме. Но мне все равно. Встань передо мной, чтобы я тебя видела. Я... Мне страшно.
Тут я допустил ошибку. Мира никогда не испытывает страха. Я обошел кресло и встал перед ней. Она улыбнулась. Я приблизился. И она ударила меня ногами в живот.
– Вот тебе, сволочь, за то, что меня привязал. А теперь отвечай: чего ты добиваешься!
Я сказал - когда поднялся с пола и отдышался настолько, чтобы заговорить:
– Сколько сейчас времени, свет очей моих?
– Десять минут... Дэвид!!! Дэвид, что ты наделал! Какой же ты дурак! Я же говорила... Дэвид!
Второй и последний раз в жизни она плакала на моих глазах. Десять минут девятого, а лицо ее все еще на месте. Я вылечил ее! Во всяком случае, кожу лица. Я отошел за спинку кресла - там я был в безопасности.
– Мира, прости, что я так обошелся с тобой. Я знаю, что ты думала про мою затею с лекарством. Я видел, что не смогу тебя уговорить. Мне ничего другого не оставалось. Ну, моя упрямая жена, кем ты теперь меня считаешь?
– Ты скотина. Умная, но все равно скотина. Развяжи меня. Я от души улыбнулся.
– О нет. Нам предстоит второй акт.
– Я подошел к рабочему столу и наполнил шприц.
– Теперь не шевелись, родная. Игла у шприца тонкая, не хотелось бы ее сломать.
Я смочил лосьоном ее щеки, чтобы действие инъекции не распространилось за пределы лица.
– Надеюсь, у тебя благие намерения, - процедила Мира сквозь стиснутые зубы, в то время как я вводил иглу в подбородок.
– Ой!
– воскликнула она через несколько секунд.
– Чешется!
Лицо Миры вдруг покрылось густой сеткой морщин. Я оттянул кусочек кожи на лбу и осторожно ее снял. Мира долго таращилась на меня, затем тихо сказала:
– Я не могу тебя поцеловать, мой чудотворец. Развяжи меня.
Я послушался. Мира тоже выполнила свое обещание, после чего мы прошли в соседнюю комнату, где она могла сколько угодно скакать от радости, и я мог не опасаться, что она разобьет какую-нибудь ценную склянку.
Внезапно она замерла, не завершив очередного пируэта.
– Дэвид, нам необходимо развлечься. Она села на пол и стала истошно орать. Мощь ее легких я сразу же оценил.
Через полминуты по лестнице простучали шаги, такие же невыразительные, как и лицо того, кто поднимался к нам.
– Именем закона, откройте!
– прорычал Бретт. Этот человек обладал редкостным даром мямлить даже тогда, когда кричал во весь голос.
Мира тут же вскочила и побежала открывать.
– О, мистер Бретт! Мы очень рады.
– Теперь она была радушной хозяйкой дома.
– Проходите, пожалуйста.