Таксидермист
Шрифт:
– Не нравится мне тут. – Я огляделся: разбросанный архипелаг освещенных фонарями атоллов в море городского мрака. – Мы видели, в какое здание они вошли, двинули домой. Завтра днем вернемся и осмотримся.
Энджи кивнула, и я понадеялся, что она вправду согласна. Я прикинул, что если сейчас все повернется худо, мы сможем мигом добежать до ярких огней Хаустон-стрит, хотя, возможно, в процессе Энджи придется пожертвовать туфлями.
Мы стояли в ущелье закопченных мертвых торговых фасадов в первых этажах старинных краснокирпичных домов. «Дамские шляпки Голдфарба». «Ист-сайдские остатки». «Ленни: МАЦА, ФАРШИРОВАННАЯ РЫБА». «Галантерея Макса –
Дом, в который вошли Бинг с Марта, выделялся полоской света под дверью. По витринному стеклу шла осыпающаяся золотая надпись «Нитки Понтера», и там, где отшелушилась черная краска фона, виднелись пятнышки света. Гул голосов – большой толпы – доносился изнутри, но откуда-то из глубины. Уши привели нас к железному люку в подвал – сквозь него толпа была слышнее.
– Они в подвале, – сказала Энджи, опускаясь на колени, чтобы заглянуть в щель между створками.
– Ладно, пошли отсюда. – Я прищелкнул пальцами.
– Ох ты. Ничего не разглядеть, кроме каких-то локтей и пары складных стульев. По звуку – нехилая толпа.
– Энджи, пора идти, – зашептал я. – Нам нельзя врываться на эту тусовку. Марти обязательно меня узнает.
Энджи выпрямилась, отряхивая колени.
– И что с того? – шепотом ответила она.
– Не зна. Вдруг подумает, будто я за ней слежу? То есть по-моему, вполне очевидно, что она как-то замешана в киднэпинге Пискуна.
– Краже. Если это просто не совпадение.
– А может – белконэпинге? Куклонэпинге?
Энджи закатила глаза:
– И что она тогда сделает? Там целая туча народу. Вряд ли она станет выхватывать пистолет. К тому же ты застал ее врасплох. Она подумает, что это случайность. И вообще ей придется над этим немного поразмыслить, прежде чем что-то делать.
Вдруг на нас упал луч света из парадной двери. Как опоссумы в свете фар, мы с Энджи сощурились на силуэты двух мужиков, выросшие в открытых дверях. Какой-то ретрист в пиджаке в широкую полоску, окинув нас взглядом, прошел мимо, зашагал дальше по улице. Крупный силуэт в дверях прогремел:
– Ну?
Глава 13
– Привет! – чирикнула Энджи.
– Мы это так, мы… – И я фыркнул.
– Пароль?
– Нам никто ни про какой пароль не говорил, – вскинулась Энджи.
– Никто из кого?
Силуэт нагло привалился к косяку – в губах у него подергивалась тень зубочистки.
– То есть, кто пригласил нас прийти? Гарт, кто этот твой приятель? Тот, который нам сказал…
– Вообще-то приятель приятеля. – Я пожал плечами. – Блин, Энджи, как же его… – Я щелкнул пальцами.
– Трижды Ха-Ха, [64] – загремел силуэт, отступая в сторону. – Проходите.
Я еще не успел понять, что он имеет в виду, а Энджи уже проскользнула в притон.
– Спасиб, – кивнула она силуэту.
Я вошел следом, коснувшись шляпы и наградив привратника нервной улыбочкой. Уже не силуэт, он все равно был угрожающе огромным: пиджак, наверное, 58-го размера. Его шея и голова над розочками ушей
64
Трижды Ха-Ха (Hardy Наг-Наг) – персонаж серии мультфильмов Ханны и Барберы, абсолютно мрачная гиена.
Сразу за дверью был пустой пыльный магазин, стены усажены колышками для катушек. Справа на треснутом стеклянном прилавке высилась гора шляп. Обслуживала сама скука, обернувшаяся девочкой в беленьких носочках. Забирая мою шляпу и подавая номерок, она не проронила ни слова.
Мы с Энджи шевельнули друг другу бровями и пошли единственным очевидным путем – в конец комнаты, и дальше, за портьеры. Я услышал, как мистер Амбал отворил входную дверь и проворчал:
– Пароль? – Последовал щелчок пальцами, вошла новая компания. Значит, это и есть пароль. Только подумать: если б не эта слепая случайность, мы сейчас бы спокойно возвращались домой, чтобы позвонить Дадли и объяснить свое исчезновение.
Пройдя краем комнаты со старыми ящиками и разбросанной упаковочной стружкой, мы спустились по узкой лестнице слева – и в нас ударила волна сигаретного дыма и гула беззаботной болтовни.
Я положил руку Энджи на плечо:
– Не увлекайся тут беседами, ладно? Не говори ничего без необходимости, и наши имена… – Тут я вспомнил, что Энджи назвала мое имя перед Амбалом. Энджи похлопала меня по руке, как бы успокаивая мои нервы. Как бы.
Мы оказались в большом производственном подвале, уставленном чугунными колоннами. Никто не взял на себя труд как-то украсить помещение. Бесхозные ящики, поддоны и болтающиеся голые лампочки – вот и весь декор, вкупе с примерно двадцатью рядами складных стульев разных фасонов и эпох. Перед стульями возвышалась трибуна, за нею – импровизированная эстрада с музыкантами. Мы пришли одни из последних; оставались только стоячие места. Большинство публики курило. Мы, конечно, тоже – по умолчанию.
Когда мы вошли, какой-то хлюст с длиннющими усами ниточкой выдал нам по программке, и мы проскользнули к задней стене, в дальний угол. Занявшись осмотром комнаты на предмет Бинга и Марти, я не стал разглядывать программку, заметил только, что на обложке нарисован мультяшный волк в гангстерском пиджаке, вертящий цепочку.
– Тут как в церкви, – прошептала Энджи.
– Только не в тех, куда меня водили мама с папой, это уж точно. Погляди-ка. – Я указал подбородком в дальний угол комнаты, где Бинг, вскочив, усердно махал парню с белыми волосами, в белом смокинге и с белой панамой в руках. Марти видно не было.
– Совсем ребенок, – зашептала Энджи, – Этакий глупый мальчишка, который сосет трубку и носит канотье. На кого он старается походить? На Бинга Кросби?
– Думаю, так. Ты права: юный, слишком юн, чтобы таскаться с Марти. Ей за полтинник, как пить дать.
– А это правда была она?
– Однозначно. Это ее нос крючком и голос. Эй, смотри, Вито. В оркестре!
– Ох ёлки. Точно.
Пожилой толстяк в аляповатом клетчатом пиджаке, с козлиной бородкой и классической лысиной мужского образца вышел на трибуну и постукал по микрофону. Музыканты принялись тушить окурки и разбирать инструменты. Свет потускнел и на подиум упал дымный луч прожектора. Все взгляды обратились вперед, и толпа убавила тон до шелеста.