Талейран
Шрифт:
Неужели именно таков был конец гения дипломатии, действия которого, кто бы что ни говорил, в конечном итоге всегда оборачивались на пользу Франции? Поверить в подобное невозможно…
Талейрана похоронили в Валансэ, в часовне, построенной им самим, в которой находилась усыпальница его семьи.
На его гробнице написано:
Здесь покоится тело Шарля Мориса де Талейран-Перигора, князя де Талейрана, герцога де Дино, родившегося в Париже 2 февраля 1754 года и умершего там же 17 мая 1838 года.
После смерти Талейрана Доротея официально унаследовала его титул [566] и все его колоссальное состояние. Вслед
6 января 1845 года, после смерти сестры Полины, Доротея получила титул герцогини де Саган. Соответственно, король Пруссии утвердил ее в праве владения с привилегией наследования по женской линии, а затем титул де Саган унаследовал ее сын Наполеон Луи де Талейран (1811–1898), а также внук Шарль Гийом Фредерик Бозон де Талейран (1832–1910).
566
Она стала герцогиней де Талейран 28 апреля 1838 года.
В 1847 году Доротея подарила имение в Рошкотте своей дочери Полине (1820–1890), вышедшей замуж за маркиза Анри де Кастеллана и ставшей вдовой в 27 лет.
Замок де Саган в Силезии включал в себя 130 комнат и располагался на территории в 1200 гектаров.
Доротея модернизировала и расширила этот замок, основала рядом школу, приют для беспризорных детей и больницу. Она восстановила «Церковь креста» ( Kreuzkirche), а ее жилище стало важным центром политической и культурной жизни всего региона: у нее бывали король Фридрих Вильгельм IV, Ференц Лист, Фредерик Шопен и многие другие известные люди.
Доротея Курляндская, герцогиня де Дино и де Саган, царила в своих владениях, пока не пострадала в аварии в июне 1861 года: тогда во время урагана ее карета перевернулась, и полученные травмы ускорили конец этой удивительной женщины.
Доротея умерла 19 сентября 1862 года. Несмотря на желание, четко выраженное в письмах и в завещании, чтобы ее сердце было погребено в одной могиле с Талейраном, ее похоронили в «Церкви креста», рядом с сестрой Вильгельминой, умершей в 1839 году.
СОВРЕМЕННИКИ И ИСТОРИКИ О ШАРЛЕ МОРИСЕ ДЕ ТАЛЕЙРАН-ПЕРИГОРЕ
Наполеон Бонапарт (1769–1821) на острове Святой Елены:
«Это негодяй, человек коррумпированный, но умный, человек, который всегда ищет способ предать. <…> Нельзя было заключить ни одного договора, ни одного торгового соглашения без того, чтобы предварительно не заплатить ему. <…> Он требовал огромные суммы за содействие заключению. Бурбоны хорошо сделали, что отделались от него, так как он предал бы их при первом случае, что он и сделал, когда я вернулся с Эльбы» [567] .
567
516 O'Meara.Napoteon en exil a Sainte-lene. P. 124.
«Лицо Талейрана столь непроницаемо, что по нему совершенно невозможно что-либо прочитать: Ланн и Мюрат имели обыкновение шутить, что если он разговаривает с вами, а в это время кто-нибудь сзади даст ему пинка, то по его лицу вы не догадаетесь об этом» [568] .
Клер де Ремюза (1780–1821) — придворная дама при дворе Жозефины:
«Я не знала Талейрана, а то, что слышала о нем, создавало большое предубеждение. Но я была поражена изяществом его манер, которые представляли резкий контраст с чопорностью военных, окружавших меня до тех пор. Он всегда сохранял среди них тон большого вельможи; щеголял пренебрежительным молчанием и покровительственной вежливостью, которой никто не мог избежать. Он один присваивал себе право подсмеиваться над людьми, которых пугала тонкость его насмешек.
568
517 Pichot.Souvenirs intimes sur Napoteon. P. 94.
Талейран,
Я смутно не доверяла ему, но мне нравилось слушать его и видеть, как он поступает с присущей ему непринужденностью, которая придавала безграничную грацию всем его манерам, тогда как у другого она шокировала бы как аффектация» [569] .
569
518 Ремюза.Мемуары. С. 92–93.
Антуан Анри де Жомини (1779–1869) — генерал, военный писатель:
«У Талейрана гордыня была равна амбициям» [570] .
Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848) — французский писатель и дипломат:
«Тщеславие господина де Талейрана обмануло его: свою роль он принял за свой гений. Он счел себя пророком, ошибаясь во всем: предсказания его не имели никакого веса. Он не умел видеть того, что впереди, ему открывалось лишь то, что позади. Сам лишенный ясного ума и чистой совести, он ничто не ценил так высоко, как незаурядный ум и безукоризненную честность. Задним числом он всегда извлекал большую выгоду из ударов судьбы, но предвидеть эти удары он не умел, да и выгоду извлекал лишь для одного себя. Ему было неведомо то великое честолюбие, что печется о славе общества как о сокровище, наиполезнейшем для славы индивида. Таким образом, господин Талейран не принадлежал к разряду существ, способных стать фантастическими созданиями, чей облик становится еще фантастичнее по мере того, как им приписывают мнения ошибочные либо искаженные. И все же не подлежит сомнению, что множество чувств, вызываемых различными причинами, сообща способствуют сотворению вымышленного образа Талейрана.
570
519 Jomini.Vie politique et militaire de Napoteon. P. 314.
Во-первых, короли, министры, иностранные посланники и послы, некогда попавшиеся на удочку к этому человеку и не способные разгадать его истинную сущность, стараются доказать, что они подчинялись существу, одаренному подлинным могуществом: они сняли бы шляпу перед поваренком Наполеона.
Во-вторых, родственники господина де Талейрана, принадлежащие к старинной французской аристократии, гордятся своею связью с человеком, соблаговолившим убедить их в своем величии.
Наконец, революционеры и их безнравственные наследники, сколько бы они ни поносили аристократические имена, питают к аристократии тайную слабость: эти удивительные неофиты охотно берут ее в крестные и надеются перенять от нее благородные манеры. Князь с его двойным отступничеством тешит самолюбие молодых демократов и по другой причине: значит, заключают они, их дело правое, а дворян и священников следует презирать.
Однако, как бы все эти люди ни заблуждались насчет господина де Талейрана, иллюзии эти долго не проживут: ложь не идет господину де Талейрану впрок: для того чтобы вырасти в грандиозную фигуру, ему недостает внутреннего величия. Многие современники успели слишком хорошо рассмотреть его; о нем скоро забудут, ибо он не оставил неразрывно связанной с его личностью национальной идеи, не ознаменовал свою жизнь ни выдающимся деянием, ни несравненным талантом, ни полезным открытием, ни эпохальным замыслом. Добродетельное существование — не его стихия; даже опасности обошли его стороной; во время Террора он был за пределами отечества и вернулся на родину лишь тогда, когда форум превратился в приемную дворца.