Талиесин
Шрифт:
Они выпили и вытерли усы тыльной стороной ладони.
— Что случилось этим летом? — спросил Талиесин.
— Ничего особенного. За все лето встретили лишь три бродячих племени. — Король пожал плечами и снова уставился на кубок.
— И все же?
Из открытой двери вырвался взрыв смеха — там начинался пир.
— И все же у меня на сердце лежит тяжесть, которую мудрые советчики не могут ни объяснить, ни развеять.
— Что тебя гнетет?
Король поднял руку и прижал ладонь к сердцу.
— Мой собственный мудрый советчик говорит, что зреют худые дела. Да, к северу
— Ты говорил об этом с Максимом?
— Пытался. На обратном пути мы проезжали Каерсегойнт, но Максим снова в Лондоне. Римляне! Если б они рубились с пиктами и аттакоттами так же рьяно, как между собой! — Эльфин вздохнул. — Да это и неважно. Легионеров осталось всего ничего — пять сотен в Лугуваллии, в Эбораке и Дэве и того меньше. Вал теперь охраняет Фуллофауд, и надо отдать ему должное — он бдительный военачальник. Однако он слишком доверяет своим разведчикам. Разведчикам, я сказал? Эти головорезы не лучше того зверья, за которым должны следить.
— Ты мог бы поехать в Лондон, — предположил Талиесин. — Взял бы с собой меня и кого-нибудь из вождей. Поговорили бы с легатом.
— Будь в этом хоть какой-то прок, я бы тут же прыгнул в седло. Легат считает, что главная опасность — на юго-востоке. Последних людей он отправил строить там крепости — обороняться против саксов с их рыбачьими лодками. И это после резни на севере!
— С тех пор прошло семь лет, — мягко напомнил Талиесин.
Эльфин задумался, потом медленно улыбнулся и покачал головой.
— Да. Но такое же, если не хуже, может случиться вновь. Оно надвигается, Талиесин. Темное время. Ты скажешь, я полжизни его жду, но, клянусь, времен темнее еще не бывало. Думаю, Максим видит это не хуже меня, поэтому и поехал в Лондон — хочет до них докричаться. Нельзя забирать от нас всех людей на юг.
— Что будешь делать ты?
— А что мне остается, кроме как самому о нас позаботиться?
Талиесин не ответил. Он редко видел отца в таком смятении. Да, Эльфин порою ярился да поносил страшными словами близорукую тупость императора, наместников, командующих легионами, особенно после страшной резни семь весен назад. Однако сейчас он, вернейший и преданнейший из подданных, окончательно махнул рукою на римлян — это была новость, и она встревожила Талиесина.
Он сам видел, как год от года увеличивается дистанция между кимрами и их защитниками-римлянами. Народ постепенно возвращался к своим обычаям, к образу жизни своих предков-бриттов.
— Кельт возродится, — сказал Талиесин.
— А?
— Так сказал Хафган, и, боюсь, пророчество его исполнится.
— Да, и еще как. Жаль, Гвиддно нет с нами, — грустно сказал Эльфин. — Мне его не хватает. — Он поднял рог. — За крепкую руку, острое железо и быстрых коней! — Он одним глотком осушил рог. — Пойдем, повеселимся. Мы оба знаем, что это может быть последний пир на долгое-долгое время. И возьми с собой арфу, сынок. Эти месяцы мне так недоставало твоего пения.
Они уже вставали, когда вошла Ронвен.
— Твои люди зовут тебя, муженек.
— Пусть зовут, — сказал Эльфин, заключая ее в крепкое медвежье объятие. — Первым делом — ты.
— Ну-ка
Эльфин ухмыльнулся.
— Вот тут ты и ошиблась, женщина. Намиловаться никогда не успеваешь. Надо торопиться, пока есть время.
Он смачно поцеловал ее в губы, она так же пылко ответила.
— Ах, Талиесин, найди себе отраду-женушку и будешь счастлив до конца жизни.
— Постараюсь, — рассмеялся Талиесин.
— Люби ее всем сердцем, — сказала Ронвен, увлекая Эльфина к дверям (рука его по-прежнему лежала у нее на талии), — и в доме твоем будет вечно царить благо.
Они присоединились к празднеству, которое продолжалось два дня. Эльфин оказался пророком: это был последний пир в этом году и в следующие тоже. А для многих — последний в жизни.
Золотые осенние деньки осыпались один за другим, и земля приготовилась к зимней спячке. Хафган, все такой же статный, с острым орлиным взором — хотя в длинных темно-русых волосах заметно прибавилось седины — сидел перед своей избушкой и смотрел, как длинная, тонкая струйка дыма уходит в холодное синее небо. Он долго наблюдал, как дымок завивается и распластывается на ветру, потом подобрал синее одеяние и заспешил к жилищу Эльфина.
— Позови мне господина, — сказал он молодому воину, без дела подпиравшему дверь.
Юноша потянул себя за ус. Хафган отступил на шаг и пнул его в голень. Парень чуть не рухнул.
— Давай, поторапливайся, — распорядился друид.
Через мгновение Эльфин уже стоял перед своим главным советчиком, моргая от яркого света.
— Не рановато поднялся, Хафган? — спросил он.
— Скорее слишком поздно.
— А в чем дело? Что ты увидел?
— Они идут.
— Пикты?
— С этого дня мы не будем больше говорить об ирландских пиктах или саксах, только о варварах.
— Ты хочешь сказать, они все идут?
— Чему так удивляться? Не ты ли сам говорил о грядущей тьме?
— Я надеялся, что у нас есть еще несколько лет, — сознался Эльфин.
— Годом больше, годом меньше, какая разница? Встречай день, когда он приходит.
— Видишь ли ты нашу победу?
— Спроси лучше своего сына. Он куда зорче меня.
— Талиесин уже три дня как куда-то запропастился. Где он, когда он нам всем нужен?
— Там, где он нужнее всего.
Чуть позже, когда дружина снова собралась выехать, от старого дуба донесся набатный звон.
Эльфин и его ближайшие советчики — Киалл, Рединвар и Херидд — поспешили к дереву. Талиесин ждал их с железным билом в руках.
— Я мог бы прийти к вам, но время не ждет, — объяснил юноша. — За Моном видели ирландские корабли. Захватчики дошли до Дибр Дуиу. Диганви в осаде.
Талиесин почти ждал, что сейчас его отец, как древние кельтские воители, придет в боевое исступление. Однако король был спокоен и решителен.
— Сколько кораблей? — спросил он.
— Не меньше тридцати. А то и больше. Те, что пристали к берегу, выкрашены в цвет моря — борта, паруса, мачты, — чтобы не отличаться от волн. Трудно их сосчитать.