Там, вдали...
Шрифт:
Во дворе его догнала Ольга.
— Я провожу тебя.
— Зачем?
— Мне хочется.
— Пойдем.
Долго шли молча. Петр шагал широко, Ольга едва поспевала за ним.
— Отца видел? — спросила она.
— Видел.
— Какой?
— Лежит.
— А там… с теткой?
— Померла
Опять долго молчали, почти до самого дома Фонякиных.
— Петр… у меня сердце кровью плачет… Я проклинаю
— Это ты брось. Зря.
— Все равно вы самые хорошие, самые родные мне.
— Брось, Ольга! Чего ты?.. Совсем непохоже на тебя. Не нам с тобой плакать.
— Я домой не пойду.
— Почему?
— Не надо, отец разволнуется. Я подожду.
Фонякин сидел в кровати, когда вошел Петр.
— Что? — спросил он испуганно. — Скоро как-то…
— Ничего, все обошлось. Успокойтесь, — Петр присел к нему на кровать. Говорить было совершенно не о чем. Тяжело было бы о чем-нибудь говорить.
— Ну, поехал. — Петр поднялся. — Выздоравливайте.
Фонякин кивнул.
— Трудовую книжку вышлите потом.
— Ладно. Куда сейчас?
— К дяде. Старенький он уж стал… инвалид.
Фонякин опять кивнул.
— Не обессудь, Петро. Я ничего тут не мог сделать.
— Да что вы! Поправляйтесь, главное. Я не пропаду, — Петр пожал крупную слабую ладонь тестя. Когда-то — он даже и не успел заметить, когда и за что, — полюбил он этого доброго человека, вечного труженика. И понял это только сейчас.
И его тоже больно отрывать от сердца.
— Будьте здоровы.
— Счастливо тебе, — Фонякин глядел вслед Петру, пока за ним не закрылась дверь.
Ольга ждала его.
— Вот так, Ольга.
— Как он? — пока Петра не было, она заметно успокоилась.
— Ничего. Поругались, наверно?
— Да. Хуже — он меня ударил. Первый раз в жизни…
— Ну… ты больней бьешь.
— Куда сейчас?
— Домой. Дядька плохой тоже… Ничего, Ольга, все будет нормально.
— Не торопись, куда бежишь-то?
Петр сбавил шаг.
— Он хороший человек? Учитель-то?
— Хороший, — не сразу ответила Ольга. — Но это… опять не то. Я не знаю, — она не жаловалась, не сожалела.
На Петра никак не подействовали ее слова. Вышли уже на край села, а за селом открывалась даль. Всхолмленная, в лесах, но необозримо широкая, раздольная. Представилось
Увидев колодец в конце улицы, Петр свернул к нему.
— Подожди, напьюсь на дорожку.
Ольга тоже подошла к колодцу.
Вал с визгом, долго раскручивался. Глубоко внизу гулко ударилась в воду кованая бадья. Забулькала, залопотала вода, заглатываемая железной утробой бадьи. Тихонько, расслабленно звенели колечки мокрой цепи. Потом цепь рывком натянулась — бадья, наполнившись, утонула. Вал надсадно, с подвывом застонал, как заплакал. Цепь с противным, трудным скрежетом наматывалась на вал. Срывались вниз капли, громко шлепались.
Петр подхватил тяжелую бадью, поставил на сруб, широко раскорячил ноги, склонился и стал жадно пить.
— Мх, — простонал он, отрываясь от бадьи, — холодная, аж зубы ломит. Не хочешь?
Ольга отказалась.
Петр еще раз пристроился к бадье, долго пил. Потом торопясь вылил воду. Оба стояли и смотрели, как льется на грязную, затоптанную землю прозрачная вода.
— Вот Ольга… так и с любовью бывает, — сказал Петр, продолжая смотреть, как льется вода. — Черпанул человек целую бадейку, глотнул пару раз, остальное — в грязь. А ее тут на всю жизнь хватило.
— Да, — бездумно согласилась Ольга. Мысли ее тоже где-то далеко-далеко. — Прости, Петр, что так получилось.
— Брось…
— Как хочется, чтобы ты счастлив был! Правда, всем хочется счастья, даже больше, чем себе, и вот… так получается.
— Ты так говоришь, как будто я тебе какого-нибудь зла желаю. Мне тоже охота, чтобы у тебя все хорошо было.
— Спасибо. Не будет.
— Будет. Не унывай.
Вывернулась из села попутная машина. Петр «голоснул». Машина притормозила.
— Прощай.
— Будь здоров.
Петр поцеловал Ольгу. Подержал в ладонях ее лицо, посмотрел в глаза… Еще раз поцеловал.
— Прощай.
Когда поехали, Петр крепился, не оглядывался. Потом оглянулся. Ольга стояла на дороге, смотрела вслед ему…