Тарантул
Шрифт:
… ни времени, ни пространства, ничего, кроме космогонической пустоты, но затем душа моя попала в живительный искрящийся метеоритный поток и принялась в нем плескаться, как непослушное чадо на летнем речном бережку, повизгивая от восторга и удовольствия.
Продолжался праздник души до тех пор, пока не возник на берегу старик в домотканой свободной рубахе, напевающий песенку. Он напевал о парне раскудрявом и требовательно стучал стальной колотушкой.
Моя обновленная летучая душа весом в несколько граммов сжалась в
Тра-ба-бах! — и открываю глаза: знакомый потолок, плавающая под ним тарелка НЛО-люстры, окно с небесной пронзительной синькой.
Тра-ба-бах! Боже мой, что происходит? Невообразимая канонада в коридоре, будто уже началось наступление на всех фронтах. Тра-ба-бах! Неужели опять неуемный ОМОН с диким РУОП?
К своему удивлению и радости, без труда поднялся и поспешил к двери, содрогающейся от мощных ударов.
— Эй! — заорал в мимолетной паузе. — Вы, блядь, что там, все с ума посходили?! — И открыл бронированные запоры.
Лучше бы я этого не делал. В трудовой пыли сумрачной лестничной клетки теснились люди в противопожарной брезентухе и в медных касках. Один из них с авантажным молотом готовился к очередному сокрушительному удару, и этот стук непременно пришелся бы по моему неосторожному лбу, да исступленный вопль помешал:
— Алексей! — кричала мама, продираясь сквозь команду взломщиков.
— Мама, что это все значит? — задал вполне закономерный вопрос.
И не получил ответа — она повисла на моей шее, как медаль за отвагу на пожаре. Ничего не понимал, а мама плакала и смеялась, теребила меня, словно не веря, что я живехонький и здоровенький. Начал что-то понимать, когда брезентовая компания забубнила:
— Мамаша, того… вызов-то ложный… Надо того…
Счастливая мать вырвала из сумочки мятые ассигнации, и служба 01 радостно загремела кирзовыми сапогами вниз по лестнице, чтобы, очевидно, поскорее поднять чарку за здоровье раба Божъего Алексея.
Когда мы остались одни, мама позволила себе безобразную истерику. Ооо, как она кричала, надсаживалась, топала ногами. Такой видел её только однажды, когда сказал, что пойду на войну.
А что же теперь? Оказывается, я канул в неизвестность на двое суток, провалился в тартарары, исчез из жизни. Где был? Почему не отвечал по телефону? Как я могу вести такой безобразный образ жизни? Связался с какими-то сомнительными личностями?
— С какими-какими? — хохотал я, не выдержав такого яростного наступления и младенческой наивности родного человека.
— С подозрительными, Алексей, — отрезала. — А ты такой доверчивый мальчик, тебя каждый может обидеть.
— Мама, прекрати, — корчился.
— В чем дело? — не понимала. — Что тут смешного? Я неправильно говорю?
— До-до-доверчивый, — поквакивал от смеха, — да, каждый может обидеть. Ты, мама, само очарование. Самая
— Прекрати истерику, — потрогала мой лоб, как в детстве. — Холодный. Возьми себя в руки, Алеша. Не хочешь учиться, женись.
— Ты об этом говорила, родная.
— У тебя здесь какой-то… неприятный запах… как… как у козла… прошлась на кухню. — Вот, пожалуйста, пил водку? Безобразие. Это с твоим-то здоровьем? Алексей, я долго на все закрывала глаза, но так жить нельзя, хватит! Ты уже пьешь водку!.. Стаканами…
— Это я лечился.
— Алексей, — была решительна и беспрекословна. — У нас работает медсестра Виолетта, прелесть — опрятная, аккуратная, душевная… Тебе надо познакомиться…
— Мама, что за идеи? То учиться, то жениться?
— Хорошие идеи!
— Мама, хочешь моей смерти? — страдал. — Я больше не могу смеяться, швы расходятся…
— Не разойдутся, говорю как специалист! И хватит валять дурака, Алексей. Начинай новую жизнь! — И с этими верными словами наконец удалилась из моего жилища, провонявшего трупным запахом.
Мама-мама… Более наивного человека трудно найти на всем белом свете. Она видит то, что хочет видеть — беззащитного и доверчивого двадцатилетнего кроху, и знать не знает, что её сын — убийца.
Новый гость прибыл в самом дурном расположении духа. Не сбрасывая пальто, плюхнулся в кресло и вперился в меня, как на образ. Мы помолчали, я и господин Соловьев. Было слышно, как повизгивают от удовольствия детишки, катающиеся с горок.
— Снег выпал, что ли? — спросил я.
— И много, — со значением ответил мой приятель.
— Это хорошо.
— А что плохо? — скрипнул зубами.
— Не знаю, — развел руками. — Что тут у вас происходит?
— У нас? — хекнул. — Хорош, нечего сказать; где тебя черти носили?
Я перевел дух — вопрос не в бровь, в глаз. И без лишних романтических подробностей поведал о своем трудном путешествии по маршруту: слободка поле — космос. Включая заключительную телефонную беседу с незнакомым затейником. О проблемах рыночной экономики.
— Этого и следовало было ожидать, — резюмировал приятель. — Мудак вы, батенька.
— Почему? — обиделся.
— Потому, что действуешь, как лох. Я ведь предупреждал, а ты все играешь. А цена дорогая — жизнь.
— Без пафоса, пожалуйста, — усмехнулся я.
— Плохой смешок. Сегодня утром Султанчика нашли на помойки. Чикнули от уха до уха. И «травкой» приправили.
— Еб… ный род!
— Это нам намек, Чеченец.
— И что, отступать?
— Не знаю, — передернул плечами. — Кто-то слишком хорошо тебя знает, дорогой друг. Партия разыграна как по нотам. И что полетишь на пожар и что у Шмарко на тормозах…
— А Султанчик?
— Дошпионился, — нервно отмахнулся. — Вопрос в другом, почему начали активные действия? Мы их не трогали, если не считать ваших игрищ с «мешочниками»?