Тарантул
Шрифт:
Ан нет, теперь понимаю, нет ничего случайного в нашей жизни, похожей на праздничный банкет, где мы все временщики, ожидающие с трепетным ужасом, когда слуги Господни загасят чадящие шандалы и воцарится вселенский мрак.
И снова отвлекаюсь от той минуты, когда услышал родной голос и когда, позабыв все на белом свете, помчался вперед со скоростью сто миль в час, точно юный пастушок Дафний к пастушке Хлое, привольно возлежащей под оливковым древнегреческим древом любви.
Встреча старых друзей была чрезвычайно бурной, разумеется,
Мы кружили вокруг елочки, сохранившейся до старого Нового года, обнимались, хохотали и несли какую-то невероятную чушь. Казалось, что прошлое ухнуло, как худое ведро в колодец; и теперь нам предоставлена свобода выбора: шагать в заштатный поселковый магазинчик за новой посудиной или провести водопровод, как это однажды случилось в древнем Риме силами трудолюбивых из-за кнута рабов.
После того, как фейерверк первых минут встречи прекратил искриться и трещать в наших восторженных душах, мы обратили внимание на Ваньку. Он сидел на полу, точно бомжик, и жадно пожирал бисквитный торт, перемазывая себя и все кругом отвратительными жирными кремовыми розами.
Правда жизни и возмущенный вопль Антонио вернул нас на грешную землю. Мать занялась сыном, а мы с Варварой Павловной сели за кухонный столик, как когда-то в забытой, счастливой жизни, и уставились друг на друга.
Вирджиния изменилась — у глаз появилась беглая сеточка морщин, во взгляде укрывались неведомые мне знания.
— Ну привет, Чеченец, — улыбнулась.
Я нервно передернул плечами: проклятье! Жить в маленьком городке, все равно, что ходить голым по базару в воскресный день.
— А вы, мадам, пролетом из Австралии? — Чеченец решил парировать укол уколом.
— Ближе, Алешенька.
— А как же кенгуру? Утконосы? Ленивцы всякие? И главное — муж?
— Мужа нет.
— Сбежал?
— Нет, умер, — вытащила сигарету, привычно закурила, покрывая лицо вуалью сиреневого дыма. — Острая сердечная недостаточность; так бывает, Леша.
— Прости.
— Это было давно — год назад.
— Год назад? — переспросил. — А у нас Сашка Серов… тоже почти как год назад… по весне…
— Я знаю.
Помолчали — в мир возвращались блеклые краски нищего бытия: закопченный потолок кухоньки, все тот же битый орел в своем вечном фарфоровом полете, паутина веревок, на которых сушилось детское белье, старый кот, лежащий с обреченностью коврика, поеденного молью, табуретка о трех ножках, мусор, торопливо заметенный в уголок…
— Вот так живут дорогие россияне, — сказал я.
— А ты сам как, Алеша?
— По разному.
— Ответ не мальчика, но мужа, — затушила сигарету в блюдце. — А я постарела, да?
— Ты — это ты, Вирджиния, — солгал.
— Я — это не я, Алеша, — потемнела лицом. — Надо поговорить, друг мой, о делах.
— О каких делах?
— О наших.
— Говори, — не понимал я.
— Не здесь.
— А где?
— Можно
— Вопрос интересный, — без энтузиазма улыбнулся я.
А что мог ответить? Всего несколько дней назад рядом со мной находилась другая женщина по имени Алиса; у нас были веселые и банальные отношения, которые нас ни к чему не обязывали. И казалось, так будет продолжаться прекрасную бесконечность, ан нет — пулевая червоточина на виске обратила живое и прекрасное создание природы в мертвую холодную куклу.
События уже давно вышли из-под моего контроля. Я тешу себя надеждами, что мир обращается вокруг меня; на самом деле сижу в глубокой понятно где, как рыболов на льдине, которого уносит в открытое и бурное море, а он, увлеченный ловлей карасей, этого не замечает.
Возмущенный выговор Антонио и вопли Ваньки отвлекают меня от самого себя, как рыбака треск спасательного вертолета. В чем дело? Оказывается, нас не хотят отпускать. Мы с Вирджинией отбиваемся от кремового гостеприимства из последних сил, обещая приходить каждый день на обеды. Ванька же тянется ко мне и орет благим матом:
— Папа-а-а!
По этому поводу начинаются шуточки. Я нахлобучиваю шапку и выпадаю из квартиры. От греха подальше. Смех, шутки и детский вопль выталкивают меня пинком на улицу.
Мороз и солнце, день чудесный, как сказал поэт, и был прав; все-таки этот мир не самый плохой из всех остальных, которые можно только представить. Вот только людишки загадили его порядком, а так жить можно. И даже счастливо. Кто-то заметил, что человек никогда не бывает так несчастен, как ему кажется, или так счастлив, как ему хочется. Все относительно на этой тленной земле.
Я сел в джип, повернул ключ в замке зажигания — он хрустнул, как лед под ногами. Даже не верится, что когда-то бродил по бурым от крови, мерзлым лужам погибающего Города и собирал стеклянные от мороза трупы своих погибших товарищей. Такое чувство, что все это происходило на какой-то другой планете, в иной жизни и не со мной. Ничего не остается, только память. И от неё никуда, как от тени.
Я смотрю на Чеченца, он отражается в зеркальце заднего обзора; вполне симпатичный малый с подвижной нервной системой, если можно так выразиться. С таким — или смело в разведку, или в койку?..
В овальном зеркальце отражается Вирджиния, сигающая через сугробы. Если не знать, что пришли другие времена и есть неисполнимые потери среди тех, кого знал, с кем дружил и любил…
— Уф! — прыгнула в машину. — Еле вырвалась… ох, Ванек!..
— Не блажил на тебя: мама? — пошутил, выруливая автомобиль в дорожное месиво.
— А я и не знала, что ты у нас папа, — рассмеялась. — Весело живете, ребята, как в кино.
— Антонио — это святое, — буркнул я.
— А где же папа?
— Где-то водит фуру Москва-Владивосток.