Таро Люцифера
Шрифт:
— Но зачем же?! — вскрикнул Корсаков.
— Стратегия, как вы изволили выразиться, mon chere. Михаил Илларионович прикрывает отступление армии. На неприятеля впечатление произведет, не сомневайтесь.
Хорунжий, услышав слова князя, почернел лицом и истово перекрестился.
— Вы, похоже, одобряете действия командующего? — после секундного замешательства, так же осенив себя крестом, спросил Корсаков.
— Москва многое вынесла, переживет и это, — с мягкой улыбкой ответил князь. — В утешение могу
— Карты? — усмехнулся Корсаков. — Верить можно только военным картам! Остальное — чушь. К примеру, одна цыганка нагадала, что мне надо бояться металла. Ха, эка невидаль! От чего же принимать смерть военному человеку, как не от стали?
— А знаете, господин корнет, — Николай Михайлович внимательно посмотрел на него. — Гадалка имела в виду нечто другое. Металл дарует вам славу, но и великое бесчестье.
— Это как прикажете понимать?
— Я ясно вижу. — Голос князя вдруг стал глухим, глаза затуманились. — Вижу… Вы посягнете на то, за что нынче готовы отдать самое жизнь вашу…
Он откинулся в коляске.
— Сильвестр, скорее… пиши, — прохрипел князь. — Пиши-и-и…
— Что, что такое? — забеспокоился Корсаков, видя, как лицо князя покрывается смертельной бледностью.
— Вот мать честная! — хорунжий Головко слетел с коня, подскочил к коляске. — Никак, отходит князь.
Секретарь остановил его и присел рядом с Николаем Михайловичем, приготовив блокнот и карандаш.
— Тише, господа. С их сиятельством это случается, — склонившись к старику, он попытался разобрать едва слышный шепот.
Слова, как пена у загнанного коня, капали с серых губ князя:
— …милостью Государя-императора…памятуя о доблести, проявленной… полковника лейб-гвардии Корсакова…смертную казнь…и приговорить к гражданской казни с лишением дворянства, чинов и наград, прав собственности… разжалованию в рядовые… прохождением в Сибирском корпусе.
— Что он говорит? — Корсаков свесился с коня, опершись о дверцу коляски.
— Тихо, — зашипел Сильвестр, однако князь уже замолчал, тяжело дыша.
Секретарь достал из дорожного кофра флягу с водой, вылил на ладонь и брызнул князю в лицо.
Козловский вздрогнул, веки затрепетали. Сильвестр поднес к его губам флягу, князь сделал несколько глотков воды.
— Все записал? — с трудом спросил он.
— Все, ваше сиятельство, — подтвердил секретарь.
— Хорошо. Давайте-ка, братцы, передохнем немного, — попросил князь, переведя взгляд на Корсакова и Головко.
Корнет и Сильвестр помогли ему выйти из коляски, отвели на несколько шагов от дороги. Князь отстранил руку Корсакова и присел прямо в мокрую от росы траву.
Хорунжий привстал на стременах, обшарил взглядом окрестности и лишь после этого объявил:
— Привал!
От земли поднимался
Казаки, спешившись, доставали из седельных сумок нехитрую снедь: хлеб, луковицы, вяленое мясо.
— Ты, дружок, неси сюда, что там у нас есть из провизии, — все еще слабым голосом обратился к секретарю Николай Михайлович.
Сильвестр сноровисто расстелил на траве скатерть, вытащил из коляски вместительный кофр и принялся выгружать из него припасы.
Первым делом на скатерти возник хрустальный графин в окружении серебряных стопок. Следом появились закуски: копченая осетрина, балык из стерляди, копченый окорок и нежнейшая буженина, маринованные маслята, паштет из гусиной печени, паюсная икра. На широкое блюдо Сильвестр разложил крупно порезанные помидоры и огурцы, пучки зеленого лука, на отдельной салфетке поместился порезанный ломтями каравай. Завершив картину полуведерным кувшином кваса, секретарь отступил, залюбовавшись собственной работой.
— Прошу к столу, господа, — пригласил князь. — Окажите честь. И казачков зовите, пусть угостятся, чем Бог послал. На привале я без чинов привык обходиться.
Сильвестр разлил водку, офицеры и князь чокнулись за победу русского оружия. Казаки степенно махнули по стопке, под ободряющие советы Козловского набрали со скатерти закуски и отошли в сторонку.
Когда утолили первый голод, князь предложил выпить за погибель супостата.
— Помяните мои слова, господа, не пережить французу зимы. Погибель ему грозит не столь от православных воинов, сколь от негостеприимства погод российского Отечества.
Хорунжий Головко хитро взглянул на князя.
— Вы, ваше сиятельство, будто наперед все знаете.
— Эх, господин хорунжий. — Князь, не спеша, выпил водку. — Все, что с нами случится, уже записано на листах в Книге жизни, и ветер Времени, играя, переворачивает ее страницы. И что с того, что кто-то умеет читать письмена в той книге? И он — лишь прилежный школяр, едва овладевший грамотой. Ибо, есть Тот, кто начертал сии знаки!
— Красиво сказано, — одобрил Головко. — Это, ежели по-нашему сказать, человек предполагает, а Бог располагает.
— Можно и так, — кивнул князь. — Но как ни говори, а получается, что от судьбы не уйдешь.
— Вы и свою судьбу знаете, ваше сиятельство? — спросил слегка захмелевший корнет.
Давайте, господа, без титулов. Зовут меня Николаем Михайловичем, прошу так и обращаться.
Он промокнул губы салфеткой, скосив глаза в сторону, помолчал немного.
— Да, Алексей Васильевич, к сожалению, я знаю свою судьбу. В скором времени ждет меня смерть от камня, — спокойно произнес князь.