Тайга
Шрифт:
– Сейчас Ко-лька прибежит, - сказал Семен, выкатывая откуда-то из-под своего стула большой резиновый мяч, расписанный розовыми облаками и белыми стрелами.
– Чудо, - сказал Рогачев.
– А где Колька?
– Да рядом, в соседях. Ты бы, Сонь, сходила за ним, ар-ласково попросил Семен, и Рогачев еще раз отметил, что тут далеко не все в порядке.
– Схожу, слыхала, - сказала хозяйка и сразу же вышла.
Семен проводил ее взглядом, толкнул мяч носком сапога, поглядел на Рогачева.
– Одна баба живет. Мужик рыбак был, в прошлом году утоп.
– Померла, - сказал Рогачев, хотя видел, что спрашивает его Семен только ради приличия и что на самом деле ему хочется поговорить об этой самой бабе, у которой прошлым годом утоп мужик.
– Старая будет?
– Шестьдесят один был...
– Все там будем, тут уж ничего не попишешь, - сказал Семен, задумываясь.
– Поедешь, значит, после договора домой?
– Поеду.
– Так. Остаться, значит, не желаешь? А что тебе там, дома, а? Гнилая изба, огородишко? Семьи у тебя сейчас нет... Нет или скрываешь?
– Долго ли завести, - ушел Рогачев от ответа.
– Дело нехитрое.
Семен поглядел на Рогачева быстро, вприщур и тихо, как-то про себя, повторил:
– Оно дело, конечно, нехитрое, да ведь и без него - как? А я бы на твоем месте еще подумал, Иван, еще бы один срок оттрубил. Тебе еще есть время, обдомоводиться успеешь.
Он глядел на Рогачева с грустью, и от этого тот злился. Можно ли было спрашивать об этом, поедет или нет? Да он не поедет, а полетит.
– Можно ведь и на год еще продлить, ты смотри, Иван.
– Ладно, Семен Петрович, погляжу, мне и без того еще почти год. Рогачев больше ничего не сказал, покосился на стол, ему хотелось есть с дороги, настроение было веселое и легкое. Давно ему не было так хорошо, как здесь, в жарко натопленной комнате с веселыми солнечными бликами на полу.
В это время в коридоре послышались голоса, шаги. Колька Афанасьев широко распахнул дверь - он, видно, только что встал с постели. За ним вошла хозяйка и еще женщина, помоложе, и Рогачев заметил ее мгновенный тревожный взгляд, брошенный на него еще из двери, и вот в этот момент от серых, широко распахнувшихся ему навстречу глаз и дрогнуло у Рогачева где-то в самой глубине, и он уже больше ни на минуту не мог забыть этого своего ощущения.
– Заждались?
– засмеялась хозяйка, проворно снимая с полок у плиты какие-то банки и расставляя их по столу.
Рогачев не верил своим глазам: бутылки на столе не было.
– Подожди, подожди, - сказал Волобуев, перехватывая его удивленный взгляд, и поднял глаза на Кольку.
– А ты что один?
– Настя на работе, записку оставила. У нее сегодня, оказывается, смена. Проснулся, шарю возле, нету. Да опять заснул. Хорошо вот, Софья Ильинична разбудила, до вечера бы проспал.
Колька говорил и глядел на Рогачева, он хотел, чтобы все понимали, почему он так долго спал, и это желание до того было откровенным, что все действительно понимали, почему он так долго спал, и Колька это видел.
– Вот съезжу, рассчитаюсь,
– Решил, значит?
– Решил, Семен. А чего ждать? Баба хорошая, здоровая. Чего-то я к ней сразу прилип, - Колька застеснялся своих последних слов, и Волобуев стал улыбаться.
– Рассчитываться-то зачем, по правилам она должна. Не муж к жене, а жена к мужу-давний закон.
– Работы и здесь хватит. Ты чего, Иван, стоишь, не садишься?
Рогачев подошел, сел рядом, Волобуев следил за ним своими маленькими ясными глазками. Он терпеливо ждал, когда все рассядутся и когда за стол усядется все время чтото хлопотавшая хозяйка.
– Садись, Сонь, - не выдержал он, и она послушно села рядом с ним на табуретку, откинула светлую прядку волос со лба.
– За возвращение Ванькино надо бы?
– спросил Колька Афанасьев.
– Ничего, потерпишь до денег.
– Я-потерплю... Ну, с богом!
Вкусная еда на пустой желудок сразу ударила в голову, но Рогачев подумал, что он все-таки здорово ослаб в больнице, ноги стали словно из ваты.
Софья Ильинична, еще больше помолодевшая и разрумянившаяся от плиты, налила настоящие щи из свежей капусты и положила в них большие куски оленины. Рогачев жадно втянул в себя вкусный запах жареного лука, мяса и придвинул тарелку. Он опорожнил ее дважды и все не мог понять, в чем секрет, - это были щи невероятно вкусные, и чем больше он их ел, тем больше хотелось, хотя в поясе становилось все туже и дышать было трудно. Какой-то незнакомый ему запах так и тянул к себе, он отодвинулся от стола, смущенный своим обжорством, больше для Таси, сидевшей тут же, на краешке стола, и осторожно хлебавшей те же щи, сказал:
– Чу-удо!
Софья Ильинична засмеялась, довольная, - оказалось, все они наблюдали за Рогачевым.
– Тут грибки пережаренные да морской капусты чуток, - сказала хозяйка.
– У нас все так варят, А мясо чего ж, не нравится?
– Не могу больше, лопну.
– Не лопнешь, - пообещал Колька, придвигая к нему налитый до краев стакан холодного, ледяного кваса.
– Я вначале тоже объедался, здешние бабы умеют. Вот еще подожди, крабов тебе надо попробовать, здесь их тоже поособому варят, с кожурой проглотишь. Да только после этого...
– Ну-ну, - Софья Ильинична шутливо повысила голос.
Колька наклонился и зашептал, жарко дыша в ухо, Рогачев отодвинулся.
– Кончай свою бодягу, - недовольно остановил его Волобуев.
Голос Кольки никак не мог перейти на шепот, и все хорошо слышали то, что он говорил.
– И не пьянеешь от такой закуски, вот чудо. Ну, попей кваску.
Рогачев отпил квасу и придвинул к себе оленину, и все они были рады, что он хорошо ел, что они могут сделать приятное, особенно-хозяйка. Оленина была сварена, видать, с какими-то травами, была сочна, и от нее неуловимо пахло ароматом весенней тайги. Рогачеву вспомнились дикие распадки сопок в цветущем разнотравье, где он побывал прошлой весной, увязавшись с геологами на неделю.